http://soyuzpisateley.ru/ ru Союз писателей Москвы DataLife Engine http://soyuzpisateley.ru/sobitiya/370-5-avgusta-2010-g-evgeniyu-benyu-50.html http://soyuzpisateley.ru/sobitiya/370-5-avgusta-2010-g-evgeniyu-benyu-50.html Евгений Моисеевич Бень пришел в литературу в начале 1980-х и участвовал в возрождении ключевых фигур Серебряного века —  Вл. Соловьева,  Н. Бердяева, Вл. Ходасевича… Важную роль в формировании литературной судьбы писателя и культуролога Беня сыграла его плодотворная работа в журнале «Наше наследие» (1988 –1993) и других изданиях. Читателям известны его книги — «Не весь реестр» (2000, 2005) и «Раненое счастье» (2009)... события editor Tue, 03 Aug 2010 15:58:34 +0400 http://soyuzpisateley.ru/sobitiya/367-17-iyulya-2010-g-okrytie-muzeya-galerei-evgeniya.html http://soyuzpisateley.ru/sobitiya/367-17-iyulya-2010-g-okrytie-muzeya-galerei-evgeniya.html В Переделкине состоялось открытие музея-галереи Е.Евтушенко. Поэт передал государству в лице Министерства культуры большую коллекцию картин ─ среди художников Пиросмани, Пикассо, Шагал, Целков ─ и целый зал собственных замечательных фоторабот, книги, письма рукописи, освещающие шестидесятилетний творческий путь выдающегося поэта послесталинской эпохи. В торжественном открытии галереи приняли участие председатель Совета Федерации С.Миронов, министр культуры А.Авдеев, первый секретарь Союза писателей Москвы Е.Cидоров, послы США, Франции, Болгарии, руководители областной администрации и Ленинского района Подмосковья. события editor Sun, 18 Jul 2010 14:46:46 +0400 http://soyuzpisateley.ru/tribuna/365-yurij-chernichenko-posledee-skazane.html http://soyuzpisateley.ru/tribuna/365-yurij-chernichenko-posledee-skazane.html История этой статьи такова. В декабре 2003 года готовились к юбилею Александра Николаевича Яковлева. И было задумано издать сборник высказываний и воспоминаний о нем. Очень многие тогда прислали свои статьи: Василь Быков, Михаил Горбачев, Даниил Гранин, Войцех Ярузельский, Валентин Зорин, Римма Казакова, Борис Ельцин и другие около полусотни статей собралось. Одна из них - от Ю.Д.Черниченко. Ведь каждый в этих статьях писал не только о юбиляре, но и высказывал свои мысли. О чем думал тогда Ю.Д.Черниченко, он и написал. Юрий ЧЕРНИЧЕНКО ПОСЛЕДНЕЕ СКАЗАНИЕ Да ведают потомки православных Земли родной минувшую судьбу... "Борис Годунов" В конце девяносто шестого года Александр Николаевич сказал мне (мы сидели у него на Малой Грузинской): — Затеваю издание документов ЦК и Лубянки. Томов на сорок — без лишних комментариев, одни архивные бумаги, в основном первопечатные. Следи, чтение обещает быть интереснейшим — и политика, и психология, и нравственность, всё в куче... трибуна editor Thu, 15 Jul 2010 10:12:07 +0400 http://soyuzpisateley.ru/sobitiya/364-14-iyulya-2010-g-yurij-dmitrievich-chernichenko.html http://soyuzpisateley.ru/sobitiya/364-14-iyulya-2010-g-yurij-dmitrievich-chernichenko.html 14 июля на 81-м году  после длительной болезни  скончался Юрий Дмитриевич Черниченко. Блистательный  публицист, яркий  общественный деятель,  «великий раздражитель» острых вопросов оттепельной (60-70-е годы) и последующих, включая перестроечный, этапов жизни страны,   писавший о проблемах российской деревни, сельской экономики,  он приобрёл широкую  известность очерками в «Новом мире», «Знамени», «Огоньке»,  во многих изданиях, в том числе и как ведущий  популярной серии телепередач «Сельский час». Перу Юрия Черниченко принадлежат более двадцати книг очерков и рассказов,  многие  из которых  - «Антей и Бобошко», «Зимний Никола», «Русская пшеница», «Про картошку», «Умение вести дом», «Дело было в России», «Мускат белый Красного камня» стали событиями  общественно-политической и литературной жизни  нескольких поколений читателей. В прошлом году вышла его  последняя, незаконченная книга «Время ужина. Прерванная исповедь»,  написанная страстно,  безжалостно по отношению ко времени и к себе. Сопредседатель   Независимой  писательской ассоциации "Апрель", Народный депутат СССР горбачёвского Верховного совета, организатор и  председатель Крестьянской партии,  член Комитета СФ по аграрной политике, сопредседатель Союза писателей Москвы, он  бесстрашно выступал против  лжи в политике и в обществе,  против любой формы национализма, особенно - антисемитизма; открыто  на общественных площадках и в судах вставал на защиту тех, чьи судьбы  попадали под  гибельный каток бюрократизма и косности.  Лауреат премии Союза журналистов,  премий имени академика Сахарова, литературной  премии  «Венец», человек  государственного мышления, журналистской и писательской остроты взгляда, безусловной порядочности,  щедрого  товарищества, Юрий Дмитриевич Черниченко   навсегда останется  в замечательной плеяде лучших публицистов России, в светлой памяти коллег, читателей, друзей. Секретариат Союза писателей Москвы Гражданская панихида состоится в пятницу, 16 июля, в 12.00 в морге Первого мединститута – ул. Россолимо, 12. события editor Thu, 15 Jul 2010 09:57:54 +0400 http://soyuzpisateley.ru/tribuna/366-tatyana-kuzovleva-ispoved-v-blazhennyj-chas.html http://soyuzpisateley.ru/tribuna/366-tatyana-kuzovleva-ispoved-v-blazhennyj-chas.html Татьяна Кузовлева ИСПОВЕДЬ  В БЛАЖЕННЫЙ ЧАС Предисловие к последней книге Юрия Черниченко «Время ужина. Прерванная исповедь» (2009 , издательский дом «Коктебель»)   Сумерки всегда   загадочны и тревожны,  как таинственен  вход в тоннель, когда ранний вечер, незаметно сгущаясь,   втягивается  в ночь, путающую сны с явью. Но   еще до  наступления полной тьмы свободную от дневных забот душу   неодолимо тянет к исповеди, к откровеннному – без скидок на время и обстоятельства - монологу  перед собственной совестью.  И тогда высвечивается прожитый день, со всем судимым и неподсудным его содержимым.   И душа   очищается, и нисходят к ней, очищенной и прибранной, особый покой и особая лёгкость.   У каждого это время – своё. У Юрия Черниченко –  как с полуголодного детства повелось –  «манящим и сладостным  часом  жизни сызмальства  осталось время ужина... Блаженный час перед звездами и тьмой»... трибуна editor Thu, 15 Jul 2010 08:54:00 +0400 http://soyuzpisateley.ru/sobitiya/363-14-iyulya-2010-g-skonchalsya-yurij-chernichenko.html http://soyuzpisateley.ru/sobitiya/363-14-iyulya-2010-g-skonchalsya-yurij-chernichenko.html Юрий Дмитриевич Черниченко, журналист,  писатель и политический деятель, сопредседатель и один из основателей Союза писателей Москвы, скончался сегодня в Москве на 81 году жизни. Юрий Черниченко много писал о проблемах российской деревни, его перу принадлежит более двух десятков книг. Он был избран депутатом Первого съезда народных депутатов СССР, входил в межрегиональную группу депутатов. Позже основал Крестьянскую партию и много сделал для  поддержки зарождающегося в России фермерства. В 1990 году стал сопредседателем всесоюзной ассоциации писателей в поддержку перестройки "Апрель", а при создании в 1991 году Союза писателей Москвы стал одним из его сопредседателей (вместе с Ю.Нагибиным). В последние годы сопредседательствовал в СПМ вместе с С.А.Филатовым. С.А. Филатов о Ю.Д.Черниченко (в интервью радио "Свобода"): "Юра – один из немногих бойцов, которые всегда держали власть в некотором напряжении. Не потому что Юра человек скандальный, а потому что очень честный. Всегда он пытался воплотить свои чистые идеи в жизнь, и неслучайно создал для этого Крестьянскую партию, которая противостояла советской Крестьянской партии, организованной Лапшиным и Харитоновым. Этот человек всегда, будучи и  депутатом Верховного Совета, боролся за все новое, связанное, прежде всего, со свободами и правами человека. Как журналист, публицист, писатель и руководитель своей партии он помогал сделать так, чтобы не было крена в сторону тоталитарной системы. Он очень переживал, что маятник качнулся в другую сторону, а наших демократических сил недостаточно для того, чтобы страну от такого шага уберечь. Переживал он и за то, что наша демократическая власть при Борисе Николаевиче Ельцине делала очень грубые ошибки, за которые не очень хотелось, но приходилось довольно серьезно ее критиковать. Он всегда действовал с позиции совести, справедливости, нравственности. Многие молодые люди уже не знают его имени, потому что наши власти, взявшие в свои руки телевидение и радио, не очень любят показывать героев того времени. Но, я думаю, история все поставит на свои места и имя Юры будет газываться в числе тех, кто начал преобразовывать страну. Думаю, мы обязательно создадим комиссию по литературному наследию, как мы это сделали после смерти поэтессы Риммы Казаковой, и издадим произведения Юрия Черниченко." события editor Wed, 14 Jul 2010 17:18:52 +0400 http://soyuzpisateley.ru/jurnal/nomer-461/elena-syanova/362-elena-syanova.html http://soyuzpisateley.ru/jurnal/nomer-461/elena-syanova/362-elena-syanova.html Родилась в Москве.  Окончила институт иностранных языков им. Мориса Тореза. Образование – преподаватель, переводчик.  Владеет  английским, испанским, французским, немецким, итальянским. Преподавала английский язык в МИСИ им. Куйбышева. Окончила курсы сценаристов при Министерстве культуры  РСФСР.  Участвовала в международных книжных выставках в Москве, Лейпциге, Праге, Риге. Автор трилогии о вождях Третьего рейха: "Плачь, Маргарита", "Гнездо орла" и "Каждому свое" (2002-2004, изд. "Олма- Пресс"), романа "Призраки на том берегу" о Павле Первом (2005, изд. «Олма-Пресс»), а также документального романа "Десятка из колоды Гитлера" (2006, изд "Время"). Член Союза писателей Москвы.   МАЛЕНЬКИЕ ТРАГЕДИИ  РОКОВЫХ ВРЕМЁН ПЕРВАЯ ЖЕРТВА ГИЛЬОТИНЫ   17 апреля 1792 года. Во двор парижской тюрьмы Биссетр въехали две телеги. На одной стояло что-то высокое и прямое, тщательно укрытое холстами. С другой — спрыгнули мастеровые в куртках и красных колпаках и принялись за работу — сколотили деревянный помост и установили на него невиданную доселе конструкцию из двух столбов, перекладины, доски, веревок, рычага и ещё какого-то приспособления. И вся тюрьма, ахнула: в глаза заключенным, прильнувшим к окнам камер, тускло блеснуло отточенное, как бритва, лезвие нового механизма, предназначение которого было очевидно. В Париже нем уже слышали и даже успели окрестить — «луизеттой». Ещё его называли «гильотиной» по имени доктора Гильотена, скромного изобретателя, следовавшего в духе времени гуманному принципу, по которому человеческую руку следовало избавить от позора причинения смерти другому человеку, жертва имела право избежать страданий, а родственники – получить не обезображенное конвульсиями тело. Правда, без головы. Аккуратно отсеченная от тела голова, прикладывалась и тоже выдавалась, отдельно. Вообразите себе, как при виде «луизетты» заключенные тюрьмы Биссетр схватились за свои головы, решив, что головорезку привезли именно для них! Но ужас быстро сменился жгучим любопытством. Во двор тюрьмы въехала ещё одна телега, с тремя трупами. Это были умершие (своей смертью) заключенные из двух других тюрем, присланные сюда дирекцией парижских госпиталей для испытания двух вариантов лезвий — полулунного и косвенно-усеченного. Первое придумал немец по фамилии Шмидт, второе – доктор Антуан Луи: отсюда, кстати, и прозвище «луизетта», правда, с ядовитым намеком и на  скорое будущее головы короля Людовика XVI. Испытания начались. Сначала опробовали вариант доктора Луи: два трупа по очереди привязывали к доске, доска опускалась, шея оказывалась точно в том месте, куда падало лезвие, и обе головы, таким образом, благополучно скатывались в корзину. Когда опробовали полулунное лезвие Шмидта, произошел сбой, и лезвие на одну голову пришлось опускать дважды. Впрочем, никто не придал этому особого значения, пожалуй, кроме только палача – Шарля-Генриха Сансона, наследника знаменитой династии. Сансон взялся сам передать тело последнего испытуемого его родственникам, чего прежде никогда не делал. Он привез обезглавленный труп на улицу Платьер, где жил молодой человек по имени Жюль Дево, родной брат Шарля Дево, чью голову Сансон и внес в дом в плетеной корзине. Пристально взглянув на молодого человека, Сансон молча протянул ему корзину. Жюль Дево, ещё не понимая, сдернул платок, и на него — затянутыми смертной мутью глазами — взглянула … его собственная отсеченная голова. Дево вскрикнул, зашатался и рухнул к ногам Сансона. Палач дождался, пока Жюль пришел в себя и спросил его, для чего он разыгрывает столь сильное потрясение?! Разве подменив себя своим братом-близнецом и оставив того в тюрьме, он одним этим не подверг его смертельной опасности?! — Сударь, выслушайте меня! – взмолился Жюль Дево, — Всё было совсем не так! Мой брат Шарль родился всего на час раньше меня, но считал себя старшим и иногда умел заставить меня себе подчиниться. Он винил себя в том, что я пошел по преступному пути, и когда меня приговорили, придумал план, как спасти мне жизнь. Дело в том, что Шарль с детства страдал приступами эпилепсии, после которых на много дней впадал в летаргический сон, похожий на смерть также, как мы с ним – друг на друга. Во время нашего последнего свидания он заставил меня переодеться и выйти из тюрьмы вместо него, а сам остался, сказав, что уже чувствует приближение приступа. Об остальной части плана вы легко догадаетесь: во время приступа его поместили бы в больницу, потом наступила бы летаргия, принятая за смерть – а так уже бывало – и его тело выдали бы мне, как единственному родственнику для придания земле. А когда он очнулся бы, мы с ним бежали бы… О, пресвятая дева! – снова зарыдал Жюль Дево, — Какая чудовищная нелепость! Почему из всех умерших выбрали именно моего брата?! Сансон вздохнул, в душе согласившись с тем, что нелепость и впрямь вышла чудовищная. Ещё там, во дворе тюрьмы Биссетр, он понял, что один из тех, кого положили под нож гильотины, оказался жив, потому что, когда полулунное лезвие опустилось на его шею, не до конца отъединенная от туловища голова вдруг открыла глаза, страшно захрипела, а по всему телу прошли конвульсии. Видел ли это ещё кто-то из присутствующих, Сансон так и не узнал. Оставив несчастного предаваться его горю и молиться, палач отправился в муниципалитет, чтобы поставить свою подпись под протоколом об испытаниях новой машины для казней, в результате которых полулунное лезвие забраковали и оставили косвенно усеченное – то самое, что ещё пару сотен лет станет верно служить французскому правосудию. Ну что тут скажешь?! Сколько ни усовершенствуй орудия смертной казни, а первой жертвой всё равно падет невиновный!   МОЛИТВА АРИЙСКОЙ МАТЕРИ   Фюрер, мой фюрер, данный мне Господом! Спаси и сохрани мою жизнь! Фюрер, мой фюрер, моя вера, мой свет! Не покидай меня вовеки!   27 апреля 1945 года, перед тем, как присесть на минутку за стол, чтобы выпить горячего чаю, пятнадцатилетний член Гитлерюгенда Мартин Грюнер, привычно произнес эту молитву, которую повторял перед завтраком и ужином, каждый день своей коротенькой жизни. Его мать Герда Грюнер так привыкла к ней, что и сама затвердила это обращение не к самому Господу, а к тому, кто был ближе, лучше него! Поколения Грюнеров, аккуратно молившиеся этому Господу, ничего у него не вымолили, кроме нищеты, грязи, болезней, беспросветности. А ведь они работали, они всегда так много работали! Но вот пришел фюрер и открыл для них свет: в этой квартире, в которую они перебрались из своей прежней конуры, всегда было солнце, впервые она и муж узнали что значит отдыхать, а их мальчики никогда не попробовали того, на чем их родители выросли – голода. И что им было за дело до всяких там евреев, коммунистов, мешавших фюреру делать жизнь немцев легче и счастливее! Потом началась война, началась как-то незаметно, необременительно… Герду война ударила только в сорок втором, когда под Сталинградом погиб муж. Стало хуже: пугали бомбёжки, пришлось пойти работать – прачкой в бытовой комбинат, обслуживающий штаб Верховного командования. И всё из-за злобных русских и коварных англичан! Сын стал часто отлучаться из дому, а в последний месяц его и вовсе забрали в отряд самообороны, и он только изредка забегал домой переменить бельё. 27 апреля Герда напоила его чаем, собрала чистые рубашки, и он ушел, взвалив на плечо тяжелый фаустпатрон. А вечером к ней пришли двое офицеров, велели быстро собраться и следовать за ними – в рейхсканцелярию, в ставку фюрера. Ей объяснили, что теперь там она будет делать свою работу – стирать бельё, что эта честь оказана ей, как истинной арийке и вдове героя. Она немного растерялась: в соседней комнате спал второй сын, четырехлетний, Офицеров о нем, по—видимому, не предупредили. Узнав, они переглянулись: один выругался, но другой махнул рукой: «Ладно, забирайте с собой! Некогда!» Медсестра лазарета рейхсканцелярии Лиз Линдехорст показала Герде, где ей жить и как выполнять свои обязанности. Целый день, 28, Герда стирала наверху, на кухне, где была горячая вода, а 29 ей приказали бросить тут всё и спуститься в бункер, чтобы работать там. Сына велели оставить наверху, но она в ужасе ухватилась за него, и эсэсовец, как и те двое, махнул рукой: «Ладно, некогда, забирайте!» Герда стала стирать внизу; ей отвели закуток в комнатке, где лежали раненые и куда была выведена труба, в которой всё ещё оставалась горячая вода, и Герда работала, стирала, не разгибая спины, ничего не видя, не слыша, только изредка справляясь у кого-нибудь о сыне, которого взяла к себе добрая фрау Геббельс. Мальчик сам иногда забегал к ней, часто вместе с младшей девочкой Геббельсов Хайди: дети садились на корточки, надували пузыри из падающей на пол мыльной пены и не хотели уходить, даже пробовали прятаться, когда их звали. Герда стирала, стирала, и одна мысль сверлила ей мозг: «Когда же мы отсюда выберемся?» Особенно, когда стены бункера начинали как-то странно подрагивать. Секретарша Кристиан, пришла за чистыми рубашками и сказала, что русские танки на Вильгельмштрассе. «А когда же мы, — начала Герда, но Кристиан её оборвала: «Пока фюрер жив, мы останемся!» «Вы что не поняли, фрау, бросил ей раненый эсэсовец с гангреной, — никуда вы отсюда не выберетесь. И мальчишка ваш – тоже». 30, около десяти утра, когда Герда всё ещё стирала, за её спиной раздался топот; раненые приподнялись, все взгляды потянулись к двери. В лазарет вошел Гитлер. Минуту он стоял, обводя лица покрасневшими глазами; судорогой у него свело щеку, и он резко прижал к ней ладонь, точно дал себе пощечину. Потом кивнул всем и вышел. Кто-то зарыдал в голос; кто-то истерически расхохотался. «Он… простился, — догадалась Герда. Её почти не тронуло, что она видела фюрера так близко; она думала только о сыне: может, теперь их выпустят? Но время шло, а она всё стирала, стирала… Стены вокруг встряхивало и, казалось, вот-вот всё рухнет и разверзнется ад, потому что ад был теперь над головою, а в нём её старший мальчик. И она начала молиться и молилась, молилась над грязной пеной, привычно повторяя его слова: «Фюрер, мой фюрер, данный мне Господом, спаси и сохрани мою жизнь, фюрер, мой фюрер, моя вера, мой свет… умри же, наконец! Умри же! Умри...» Из всех подвалов и бомбоубежищ выползал сейчас в пылающий воздух Берлина этот жаркий сухой шелест тысяч материнских губ, — молитва арийской матери, самая бессильная из материнских молитв.   ЧЕРНИЧНИК   Латышский городок Дзинтери с трех сторон окружают сосновые леса. Старые сосны похожи на гигантские зонты; молодые стоят по щиколотки в черничных зарослях. В семидесятые годы на этих черничниках обычно паслись стада отдыхающих и выбирались оттуда с полными ведрами и стойкой черной краской на пальцах и губах, которую не так-то легко смывала малосольная балтийская водичка. К концу сезона черничные поля выглядели уже порядком истоптанными и  ягоды заметно мельчали.  В то лето мы приехали в Юрмалу поздно, но нам повезло с погодой: конец августа семьдесят пятого года был теплым и солнечным.  Только наш знакомый черничник не порадовал: бедняга совершенно исчерпался, и мы с мамой решили разведать новые места, подальше. Долго шли по лесу, перелезли какую-то насыпь, полу заросший ров… Я помню свой детский восторг перед неожиданной картиной — целая полоса нетронутого черничника — какого-то необычного, непохожего на другие. Точно эти крупные жирные кусты с огромными сизыми ягодами предназначались не нам, обычным людям, а каким-то великанам, которые здесь водились. Мне стало даже как-то не по себе, и чтобы это скрыть, я начала быстро собирать ягоды, которые прямо лопались в пальцах от распиравшего их сока. Мама пару раз тоже нагнулась, но отчего-то не стала собирать.  Она присела на пенек, посидела недолго, потом вдруг встала и сказала, что уже много времени и пора уходить. А  я всё не могла оторваться, и она сердито, за руку, вытаскивала меня из этого черничника, а я старалась нагнуться и ухватить ещё и ещё ягодку. Когда мы вернулись, я похвасталась своей добычей перед внуком нашей хозяйки Отилии Яновны, у которой мы снимали комнату. Его звали Валдис, и ему было уже 14 лет. Он  посмотрел на мою чернику, спросил, где я её собирала, потом вдруг вырвал у меня ведро и что-то крикнул по латышски.  Я стала у него отнимать свою добычу; мы подрались, рассыпали ягоды…  На шум пришла Отилия Яновна. — Эти ягоды не нужно есть. Пойдем, деточка, ты сначала кое-что сделаешь, а потом я тебе всё объясню, — сказала она мне. Мы пошли куда-то, довольно далеко от дома, и она попросила меня зарыть ягоды в землю. Кажется, в те минуты я уже что-то понимала, потому что точно помню, как аккуратно их закапывала, словно боясь поранить. «Мы никогда не ходим в те места, — объяснила мне Отилия Яновна, — Но это неправильно. Не дикий черничник должен там быть, а памятник. Не знаю, будет ли он. Ведь там не только наша боль зарыта, но и позор. Там наши расстреливали евреев. Целые еврейские семьи там лежат. Поняла, деточка?» Нет, вот этого я тогда совсем не поняла. Как это «наши», кто «наши»? Но она знала что говорит. По всей Латвии СС набирали «расстрельные команды» из местных: латыш из Дзинтери должен был убить еврея из Дзинтери, а не из Лиепая или Даугавпилса. Тут был принцип, суть процедуры инициации для целой страны.  Но по-эсесовски красивым посвящение не получилось: теперь, из архивов, я знаю — гордые латыши иногда говорили «нет»: кто-то успевал бежать, а кто-то, вместо того, чтобы выстрелить в соседа,  лежит рядом, под тем черничником. Не знаю, что теперь с ним стало.  Вытоптали, застроили или по-прежнему  туда не ходят? Но если молчать о позоре, не онемеет ли память о героях?! А когда немеет память, позор сам начинает разговаривать. Сначала тихо, озираясь по сторонам, потом громче… Он ведь так долго прятался по темным углам и теперь хочет подышать, подефелировать, звякая медальками со свастикой … Отилии Яновны уже нет в живых. Но её внук Валдис сумел передать частную память бабушки своим детям. На том месте их участка, где я когда-то зарыла чернику, устроена странная на первый взгляд клумба: часть —  её цветы и распятье; другая – голая земля и камень.  Вот такая у них теперь маленькая, частная, но твердая память.    ВИКТОР   На новый 1998 год наш дом получил «подарок» – наконец, заработал второй лифт.  Мы не пользовались им около года, потому что в нем жил Виктор.  Великие потрясения эпохи по-разному воздействуют на людей: у одного вышибает зубы, у другого мозги превращаются в «болтушку», у третьего ломается хребет.  Виктор был из тех, кто в камнепаде перемен, попытался оседлать какой-то несущийся на него  валун и – вперед, не разбирая дороги, вышибая мозги и зубы, ломая хребты другим. Виктор прожил в нашем доме  все свои  48 лет: закончил школу, институт, работал, женился, развелся.  Многие сочувствовали его бывшей жене: Виктор был несимпатичный человек, нелюбезный, как говорили о нем наши интеллигентные бабушки-соседки. И когда Виктор продал свою квартиру и куда-то вложил деньги, бабушки дружно позлопыхали: вот, мол, этот хмырь не пропадет; сейчас их время! Когда через полтора года Виктор неожиданно вернулся – грязный, больной и без копейки, они снова позлопыхали, но недолго. Уж очень он был противен, вонюч, озлоблен. На него не хотелось смотреть, а тем более – говорить о нем  или думать. Да думать-то было особенно и не о чем: всё было ясно. Государство, которому Виктор был приучен доверять, вытерло об него ноги. Сам же он не удосужился ознакомиться с простыми законами и элементарными правилами игры прежде, чем ввергнуть свою жизнь в эту игровую стихию. Деваться Виктору было некуда: потеряв всё, он как больное животное притащился к своей старой норе, хотя та была уже занята. Прошли весна, лето, осень.., Наступило тяжелое  время ‑  зима. Организм Виктора боролся с холодом: его тело даже как будто обросло шерстью и спал он, свернувшись по-звериному. По утрам он выходил на охоту – на голубей, а когда те в последний момент выскальзывали из его рук, он рычал. Его дико боялись кошки; они все ушли из нашего дома.  Его остервенело облаивали наши домашние собаки и после встречи с ним,  дома, ещё долго тряслись от злости.     Но люди Виктора  перестали замечать. Таково удивительное свойство человеческого зрения: смотреть и не видеть.  Возвращаясь домой, невольно скользнешь взглядом по грязной фигуре, сидящей у мусоропровода  и  точно кто щеткой проведет по обратной стороне  твоего зрения, смыв картинку, быстро, чтобы не пропустить внутрь. Нос, правда, приходилось зажимать. Так или иначе, но ту зиму Виктор пережил. Может быть, потому что поселился в лифте. За это обиталище ему пришлось выдержать бой с милицией и ещё с какими-то службами, но он вышел победителем, отчасти и потому что никто из нас не написал заявления по поводу «неудобств». Наш кооперативный дом  молчаливо «сдал» Виктору  «жилплощадь» в лифте, и это было единственное, на что мы тогда оказались способны. Виктор поначалу даже обзавелся кое-каким хозяйством; но техник-смотритель периодически всё это выбрасывал из кабины, и после очередной такой чистки Виктор больше своим бытом не занимался. Он начал болеть. «Скорая» приезжала пару раз, но потом по адресу «лифт» врачи приезжать отказались.  Виктор хрипел.., он умирал. 31 декабря моя соседка понесла ему борщ, и вернулась вся в этом борще: он вышиб у неё кастрюльку и обругал.  А потом попросил холодного молока. И она понесла молоко. А поздним утром, 1 января, лифт был уже свободен. Целую неделю его мыли и дезинфицировали. Но ещё полгода в нашем подъезде жил тот кислый запах, который чувствовали только мы; приходившие к нам гости ничего не ощущали. В дом возвратились кошки. Пожалуй, дольше всех проявляли беспокойство наши собаки: в лифте они иногда начинали принюхиваться и мелко-мелко дрожать, только теперь – от страха. Они всё ещё чуяли  дух Виктора. Со дня его смерти прошло десять лет. Накануне нового, 2008 года, в нашем подъезде снова поселился бомж.  Он живет уже неделю. Имени его мы не знаем. Он спит на матрасе, убирает за собой, иногда приводит подругу и всегда вежливо здоровается.  Кошки его не боятся. Собаки не облаивают. Жильцы иногда носят ему еду, а моя соседка отнесла два флакона с остатками туалетной воды мужа. Наступила эпоха стабильности.   РУССКИЙ ГЕНИЙ   Великое потрясение петровских реформ встряхнуло Россию до самого основания, вывернув все  медвежьи углы её, из которых нежданно-негаданно  сверкнули на весь мир намытые веками золотые самородки – странные гении земли русской – мыслители,  мастера, поэты… В маленьких странах дорожат каждым сколько-нибудь способным человеком. Матушка безбрежная Россия из талантливых выделяет лишь гениального, да и того норовит иметь в единственном числе, потому, как и ‑  достаточно! Матушка императрица Анна Иоановна, когда пытались ей молодого Сумарокова, две оды ей посвятившего,  пред светлые очи представлять, так рявкнула, мол, на черта сдался ещё один, ежели Васька Тредьяковский  уж  имеется!  Матушка  Елизавета Петровна на Шувалова хмурилась, когда тот взялся было ей художников приводить: ну куда их столько, избы, что ль, расписывать?!  Матушка Екатерина тому же Ивану Ивановичу на просьбу его представить ей некоего гения российского, второго Ломоносова, с шутливым недовольством отвечала в смысле того – а зачем он, второй-то?! Но так уж вышло, что после смерти Ломоносова  русская земля породила ещё одну  фантастическую личность: крестьянина ‑ полиглота, философа и математика по имени Иван Евстафьевич Свешников. Кто-то из вхожих в дом Шувалова увидел на базаре молодого крестьянского парня, который топтался возле торговца книгами: брал книжки смело, листал, торговался… Чудно было смотреть на грубые крестьянские пальцы, тискающие Плутарха.  Ещё чудней сделалось, когда этого Плутарха парень-таки купил, сунул в котомку и пошел прочь, вроде обычное дело сделал.  Шуваловский знакомец, от изумления не оправившись, догнал парня и привел к меценату в дом.  А Иван Иванович, поговорив с мужичком, проэкзаменовав его, был потрясен: Иван Свешников  знал несколько европейских языков не хуже самого Шувалова, разбирался в математике, естествознании, астрономии, стихи пописывал. Откуда.., как.., ведь  самого Ломоносова в этом возрасте превзошел?! А оказалось просто – книжки умные читал, благо их не то что в прежние времена, в разы больше на Руси завелось.  Вот и читал себе, запоминал, думал… А что ещё гению надо?! Шувалов показал Свешникова Потемкину: тот тоже подивился, но дела ему не нашел, а стал возить по попойкам. Познакомил с Эйлером. Тот был уже стар, слеп. Проэкзаменовав Свешникова, недоверчиво качал головой: неужто и впрямь от сохи этакое-то чудо? Подобрал парню десять задач наисложнейших: решай, тренируйся. А  тот прямо при мэтре  все их и расщелкал. От Эйлера Шувалов повез Свешникова  императрице.  Екатерина  тоже восхитилась. Особенно ей понравилось, как ловко парень  стихи слагает: какое слово ему не назовешь, тут же рифму подберет, какую тему не задашь,  так легко импровизировать начнет, точно специально этому искусству учился.  Слушая Свешникова, императрица, шепнула Шувалову, мол, не завести ли для него должность импровизатора придворного, но Шувалов сдержанно отвечал, что не для того гения привез, чтоб из него придворного шута делать, хоть и утонченного.   Екатерина со своим обер-камергером ссориться не хотела, и  предложила Свешникова, чтобы под потемкинским покровительством  не спился,  в Англию послать, «дабы к последним научным достижениям приобщение имел».  Шувалов согласился. Он надеялся, что отрыв от привычной среды  пойдет Свешникову на пользу, а иммунитет природной гениальности защитит от новых соблазнов.  Но что-то  там, в Англии не заладилось: русского самородка вместо университетских кафедр чаще встречали за кулисами Лондонских театров; потом к Шувалову поползли слухи, что британский высший свет весьма  им заинтересован, а позже  видели  якобы Свешникова в компании каких-то темных личностей, похожих на тайных агентов двора. А дальше… и слухи стихли и постепенно  затерялись следы. Шувалов казнил себя  ‑  зачем отпустил парня?!  Здесь, дома, надобно было гения доращивать!  Ведь чтобы с этакой-то  одаренностью, и совсем  ни-че-го не сделать!  Каким мутным потоком и куда был смыт этот самородок  земли русской так и осталось неведомым.  Маленькая трагедия или большая российская нелепость по имени   Иван Свешников.   НЕГРАЖДАНИН ПЕЙН   1809 год. Соединенным Штатам Америки исполнилось 33. Президент страны Джефферсон сумел почти вдвое увеличить её территорию, рассчитаться с долгами, снизить налоги… Американское государство — крепнущий младенец, сбрыкивающий пелёнки, не станет ползать — оно уже стремится ходить. Ему ещё нужна опора – сильная президентская партия, но уважение к памяти Вашингтона не позволит президенту Джефферсону выдвинуться на третий срок. И это только добавит уважения к нему самому, а значит и усилит партию республиканцев. Впрочем, в селении Нью-Рошель, их всегда ненавидели. В таких местечках питаются слухами многолетней давности; каждую приходящую газету читают всей деревней по два месяце, прежде, чем берутся за новую. Зато дороги тут хороши, дома добротны, люди живут долго, дети умирают редко. Законопослушные жители Нью-Рошеля все как один явились исполнить свой гражданский долг и проголосовать за того, кого укажут уважаемые в деревне люди – местные тори. Регистрировались, важно произносили длинные, увесистые, часто двойные фамилии, неторопливо чертили свой крест. Внезапно, точно две шальных пули впились в эту скучную добропорядочность: это худой сутулый человек, незаметно стоявший в очереди, назвал своё имя — Том Пейн. Два удара хлыстом по застоявшейся кляче, два набатных колокола в сонной тишине… Том Пейн! Великие имена, известные всему миру, могли ничего не говорить славным фермерам Нью-Рошеля, но это имя знали даже здесь! Ведь он был Здравый Смысл – его книжку с таким названием пронес в своём тощем ранце каждый солдат Континентальной армии, завоевавшей для этих фермеров их свободу жить, работать и богатеть. Когда-то эта армия, измотанная неудачами, начала буквально разваливаться на глазах её командира – Джорджа Вашингтона, который и сам ещё не мог четко объяснить, зачем бросил богатое имение и все земные радости и застрял под Бостоном во главе горстки ленивых, своевольных янки и куда всё это может их завести. Он просто любил эту землю, уважал достоинство людей, на ней трудившихся, ненавидел алчность англичан, презирал их короля… Но как высказать всё это, как дать зачатой и уже выношенной нации обоснование – почему нужно ещё натужиться и, наконец, родиться на этот прекрасный и опасный свет. Он был хорошим хозяином и становился неплохим генералом, но тут требовалось иное. Армия нуждалась в слове! Том Пейн, англичанин, бывший корсетник из Тетфорда, нищий журналист написал тоненькую книжку под названием «Здравый Смысл», в которой сумел втолковать маленькому человеку, для чего нужно ему восстать из грязи, как заявить своё право и как его отстоять. Солдат Пейн прошел с континентальной армией весь её путь; он всегда был там, где страна впадала в кризис, и очередной «Кризис» — набранный крупными буквами, чтобы читать у костра, на бивуаке, выходил из-под его пера. Джефферсон, составляя проект Декларации независимости опирался на «Здравый смысл» Пейна, да и само название нового государства – Соединенные Штаты Америки — было впервые произнесено именно им – вечным солдатом революции, сторонившимся чинов и званий, нищим и неприкаянным Томом Пейном. Будут ещё знаменитые «Права человека», «Век разума», много чего. Никогда не будет только респектабельности, жизненного обустройства, статуса. Хотя, зачем оно тому, чье имя известно даже в Нью-Рошеле?! И вот теперь он стоял перед избирательной комиссией, чтобы совершить последнее в жизни дело – поставить свой крест под тем, за что боролся. — В выборах участвуют только лица, имеющие гражданство, — ответил председатель комиссии, — А вы не являетесь гражданином Соединенных Штатов Америки. — Но я  — Пейн! Том Пейн! — Здесь вы никто, — был ответ. И все покатились со смеху. Этот старикашка мог иметь всё, но не позаботился о малом. Он ещё пробовал возмущаться, что-то доказывать… Но потом махнул рукой и поплелся прочь – сутулый и нелепый, негражданин Пейн – никто среди славных граждан Нью-Рошеля.   СМЕРТЬ ПОЭТА   Последний век, остававшийся до символического начала новой эры, Рим доживал смутно и кроваво. Сулла и Марий, разгромив Митридата, попеременно захватывали город, устраивая жуткую резню, и горожане по утрам, случалось, гадали, чьи обезглавленные тела опять сбросили ночью в сточную канаву у Фламиниевой дороги – сторонников ли диктатуры или защитников демократии, вскормленной молоком волчицы: голышом-то все выглядели одинаково. Петушиные бои полководцев раздразнили зверя, дремавшего в недрах римской государственности – восстание Спартака грозовым порывом развеяло на время все распри: молодой Красс и молодой Помпей грозили всем – оптиматам и популярам, всадникам и плебеям, а Рим праздновал и обжирался. Рим любил своих победителей. Особенно таких, кто умел хорошо кормить и хорошо развлекать – как умел это молодой, удачливый полководец и неукротимый интриган Гай Юлий Цезарь. Разоряя несчастную Галлию, Цезарь гнал в Рим стада рабов, табуны лошадей, обозы с золотом на сорок миллионов сестерциев; оплачивал грандиозные представления в цирках, пиры и увеселения, превращая будни свободных римлян в вечные праздники Сатурналий. Поэты—неотерики искали новые формы, чтобы воспеть щедрого проконсула; и только Цицерон ещё рисковал порой напомнить гражданам Рима строчки из Квинта Энния: «Нравами древними держится Рим и доблестью граждан…» Но ничто не длится вечно: опустошенной, смердящей трупами Галлии стало нечем кормить алчущий Рим. Средства Цезаря таяли, и осталось ему последнее: стравив Помпея с Крассом, самому сделаться популяром, снять золотую пряжку со своей хлены и заговорить с толпой языком Тиберия Гракха. За полвека до новой эры Цезарь снова перевернул римский мир: богатство переставало быть доблестью; плебеи расправляли плечи, патриции переходили в плебеи, чтобы иметь право избираться народными трибунами и выдвигать популярные законы. В атриях курили благовония богам и возносили хвалы простоте, стоицизму, спартанским добродетелям… И снова на Рим поползли тучи; триумвират распадался, надвигалась гражданская война. В сумерках становилось опасно, как по ночам, Палатин вымирал; по улицам носились какие—то тени, порой они сходились, и снова звякали мечи, под хриплые возгласы лилась кровь. Но римляне больше не рассматривали голые обезглавленные тела в канавах: помпеянцы ли это или цеза52рианцы ли — Риму уже стало всё равно. Рим разлюбил всех политиков. Рим снова начинал прислушиваться к поэтам. В борьбе с Цезарем сторонники сенатской республики были уже обречены и готовились приспособиться к поражению, но поэты ещё дрались, пуская сатиры и в изъеденных коррупцией приспешников Цезаря и в непристойно распухших от золота вольноотпущенников Помпея, порой попадая точно – кому в лоб, кому в глаз. Рим гоготал над эпиграммами Цинны, Катона и Корнифиция. Политики теряли терпение: цезарианцы и помпеянцы приложили немало сил, растащив поэтов по триклиниям. Прикормленные поэты сохранили зубы; остальным их повыбивали на темных улицах Рима, и только один всё продолжал кусаться и скалиться. Его звали Гай Валерий Катулл. Он был уже болен, беден, отвергнут семьей, брошен любимой, растерял друзей… Его бранили, осуждали, высмеивали, ему угрожали, на него писали пародии, но Рим знал – пока Катулл пишет, Правда ещё порой отверзает в Риме свои уста. Вообще-то, он был лириком и никогда не полез бы в это, если бы не было так тошно. Однажды на него напали, приставив к горлу нож. «Клянись, что ты с Цезарем! – потребовали убийцы, — или отправишься к Харону!» «Что ж, старикашка Харон давно заждался Катулла!», — воскликнул Гай Валерий, приготовившись к смерти. Но двое случайных прохожих, услышав его имя, бросились ему на помощь; один так махал дубиной, что разметал всех. «Знаешь ли ты, что дрался против цезарианцев?» – спросил его Катулл. «Я дрался за Катулла», — был ответ. А потом Цицерон, отставленный, обиженный на всех, дал ему совет: «Пока тебя слушают, — сказал оратор поэту — не трать время на поиски рифм. Ступай сегодня же на Форум и обратись к гражданам прямо». И зачем только он послушался?! Тяжелая тога, на которой так и не легли все складки, давила на плечи; слова выходили злые и не складывались. Ему жидко хлопали... Уже затемно он плелся домой, ругая себя и утешаясь мыслями об «Аттисе», незаконченной поэме. Он не сразу заметил, что его преследуют. А когда понял, выкрикнул своё имя, надеясь на помощь. И она пришла бы: целая толпа муниципалов, только что приехавших в Рим, валила от Капитолия, должно быть, в какой-нибудь трактир. Убийцы остановились. «Да это тот, что болтал на Форуме! – вдруг воскликнул один из муниципалов, присмотревшись, — Все они мелют горох! А великого Катулла я узнал бы по первому же слову! А этот лжец!» И толпа отвалила. И наемники сделали своё дело. А выводы? Как сказал бы римлянин: «Ad libitum».   ПОЧЕМУ?!!   Клинок вошел ему сзади, под лопатку; подло, точно не в открытом бою, а из-за угла, на темной улочке Цюриха. Обидно… Ну, так что же?! Тело они могут убить, но не душу!» А душа? Что произошло с нею, когда он несколько мгновений беспомощно трепыхался на штыке врага, как стрекоза на булавке? Говорили, он умер с открытыми глазами, в которых застыл крик, потрясший всех, кто в них заглядывал. И долго никто не смел закрыть эти кричавшие глаза, потому что не к ним, смертным, он обращался, а к Господу. «Почему, за что, Господи?! Я Ульрих Цвингли, пастор Великой монастырской церкви, проповедник, прозванный реформатором, воин, поднявший свой меч за слово Твоё, я… всё делал по совести! Я Ульрих Цвингли, не отступил ни на шаг, борясь против лукавых толкователей, против посредников между Тобою и людьми, и вот теперь я Ульрих Цвингли, Тебя вопрошаю — почему ты поразил меня в спину — этим ударом наемного убийцы, за что?!» Ульрих Цвингли, ровесник Мартина Лютера, отнюдь не был лишь его последователем, открывшим родную Швейцарию для той лавины Реформации, что в первой половине шестнадцатого века катилась по Европе. Если уж говорить о подлинном очищении веры, Писания, а главное — всей жизни христианина от хитроумных условностей, навязанных чиновниками от Церкви, следует вспоминать именно этого швейцарца. «67 тезисов» Цвингли шли гораздо дальше «97 тезисов» Мартина Лютера. Потому что, если Лютер, выражаясь современным языком, выступил против плохих законов, то Цвингли потребовал отменить самого законодателя, то есть, епископат. «Иисус Христос, – пишет реформатор, — вот единственный Путеводитель к спасению, а кто ищет или указывает другую дверь, тот убийца и похититель душ». Если Господь бог послал людям сына своего Иисуса, наделив его чертами земными и божественными то, о каком ещё посреднике между Богом и людьми может идти речь?! Люди, задумайтесь, вас морочат, на вас наживается гигантский аппарат псевдо посредничества в лице раззолоченного разжиревшего Рима, люди, да сбросьте вы паразита со своих плеч! И сам показал пример: в Цюрихе добился закрытия всех монастырей, выноса из храмов статуй, икон, святых мощей, даже органа; в центре церковной службы поставил проповедь, а богословские диспуты превратил в жаркие схватки, где Священное Писание поднималось как меч против традиций, догматов и схоластики. Сложив с себя сан католического священника, Ульрих Цвингли в своем маленьком кантоне Цюрих сделал то, что считал необходимым для всего христианского мира: он в короткий срок заставил работать новую церковь и соответственно – новый уклад жизни, согласующийся лишь со Священным Писанием. Но, поступая таким образом, Цвингли из теоретика превратился в практика, из проповедника — в политика, и как политик, совершил поступок — провозгласил Цюрих богоизбранным городом, причем в государстве, где бурно растущие города жестко боролись за первенство. Это привело к войне. Цвингли был последователен и совершил следующий поступок: отложив Писание, взял в руки меч. В октябре 1531 года, в битве при Каппеле, он погиб: сраженный смертельным ударом в спину — рухнул навзничь с глазами, прокричавшими небу тот вопрос: «За что, Господи, почему, ведь я всё делал по совести!» Цельный, смелый, ясномыслящий Ульрих Цвингли понимал жизнь настолько, чтобы решиться её реформировать. Но он не понял своего ухода из неё; не прозрел сути своей смерти, и протест, застывший в его мертвых глазах, испугал и смутил соратников. Протест, бывший сутью его жизни, остался с ним и после неё. Тот протест, что всегда не угоден властителю, даже небесному, даже во славу его!   САМОУБИЙЦА КАТРИНА БУШО   Конец августа 1792 года. Союзные армии королевской Европы стремительно движутся на революционный Париж, в стенах которого контрреволюция готовит большую резню. Роялисты всех мастей, даже сидящие в тюрьмах, потирают руки – «скоро, уже совсем скоро совершится месть этим проклятым санкюлотам!» Но санкюлоты не дремлют. Они рыщут по городу в поисках складов с оружием. Находят и громят редакции роялистских газет. Париж гудит от недовольства медлительностью революционного Трибунала, слишком долго рассматривающего дела заговорщиков. Парижане вот-вот сами возьмутся вершить «революционное правосудие», и тогда мало не покажется никому. Грядет сентябрь 1792 года… Приближается большая трагедия сентябрьской резни. В эти дни, а именно – 30 августа, на улице Сен-Сьерж, уныло скрючившейся в вечной тени старинной башни Тампль, под мясной лавкой, вездесущие санкюлоты разнюхали обшитую кованым железом дверь, судя по клейму установленную здесь недавно, а за нею – ещё одну, старую, неприступную, как ворота в рай. Провозившись с нею полдня, патриоты пустили слух, что тут не что иное, как склад оружия для роялистов, готовящихся освободить короля. Такие слухи теперь разлетались по Парижу, как воробьи, и вечером к Тамплю начала сползаться возбужденная толпа. Начавшийся ливень только добавил жару. Вымокшие патриоты бросили долбить и терзать дверь и решили её взорвать. Кто-то из знающих в этом деле толк, заикнулся было, что может рухнуть весь дом, но его едва не прибили. В сумерках взрыв грянул. Косой домишко хрюкнул, застонал и провалился в тот самый подвал, который и впрямь оказался обширным и глубоким. В развалинах вскоре откопали старинный клинок, за ним вытащили сломанную аркебузу… Кто-то высказался на предмет того, что подобным оружием уже лет двести никто никого не освобождал, но ему надавали тумаков. Здравый смысл умолк, и взял слово набат. Всё это время молодая мать, примотав платком к животу полугодовалого младенца и держа за руку ещё одного, трехлетнего, металась среди деловитых патриотов, таскающих из развороченного дома клинки, кремни, мушкеты и богинеты времен Тридцатилетней войны. Весь этот бессмысленный арсенал складывали среди останков её бывшего обиталища – коморки над погребом, где она жила со своими детьми. — Как же мне теперь, куда деваться с ними? – приставала она к каждому, кто проходил по мокрым камням, похоронившим её жилище вместе со всем, что в нем было. Бедняжка совсем растерялась. Муж с апреля служил в армии; мясник, его дальний родственник, как только заговорили о подвале, поспешил забрать свой товар и сбежал вместе с семейством. А куда деваться ей? Младенец пищал у неё на руках; она покормила его, цыкнула на трёхлетнего, чтоб не ныл. Дождь никак не кончался. Факелы нещадно чадили, наполняя улицу едким дымом, и гасли. Не найдя пригодного оружия, вымокшие патриоты по чем зря кляли «толстого Луи» с его «ведьмой-австриячкой». Разозленные, ещё не остывшие от неудачи они отмахивались от бестолковой бабы, лезущей им под ноги со своими сопляками. — Ступай в секцию Гравилье, тётка, — наконец отозвался кто-то, за кого она в отчаянии крепко уцепилась, — Или в Коммуну иди. — А лучше – уноси подальше ноги вместе со своей ребятней, — посоветовал хриплый голос, — А то, как бы тебя не обвинили, что ты заговорщица и оружие стерегла! — Какое это оружие, тьфу! – бросил третий, — Пошли, ребята! Заговорщица? У Катрины Бушо – так звали молодую мать – руки сами разжались и выпустили рукав патриота. Заговорщица. Это было страшное слово. Самое страшное теперь в Париже! Заговорщик, заговорщица был приговор, означавший скорую и верную смерть. Воздух предместий звенел в ожидании набата. Пощады не будет никому! Катрина это знала. Когда сгинул последний факел, она увидела два тусклых «глаза» Тампля, где заперт ненавистный король. Она попятилась от Тампля. За спиной лежал бедняцкий квартал секции Гравилье – самой патриотической в Париже: там яростнее всех кричали о заговорщиках. Она попятилась и от Гравилье и… споткнулась о кучу сваленного у стены оружия. Куда же ей пойти? В голове Катрины как будто сошлись три серых тени: страх, усталость и безмыслие. И раздавили её. Утром у Нового моста прибило к берегу женщину с двумя детьми: один был привязан у неё на животе, другой крепко держался за руку. «Эта мать утопилась от голода! Роялисты сознательно морят голодом патриотов!» — в один голос заявили патриотические газеты. Как они промахнулись! Бедняцкий Париж прекрасно понял: Катрину Бушо убил страх. А это значило, что, ещё не создав граждан, Франция уже вступала в гражданскую войну.   БЕЗУМНЫЕ СНЫ КХИЕУ ПОЛНАРИ   В один из сентябрьских дней  1977 года в уютное кафе Пале Рояля двое молодых людей ввели, поддерживая под руки, пожилую женщину. Все трое сели за столик: сопровождающие поближе придвинулись к своей подопечной, чутко следя за каждым её движением. Они были в одинаковых костюмах, с одинаковым отсутствием выражения на азиатских лицах, и один громко приказал подоспевшему хозяину: «Красное вино для мадам Сар!» Это был пароль. Через полчаса здесь появятся люди с такими же бесстрастными, но уже европейским  лицами, возьмут даму под руки и уведут. Больше её никто не увидит.  Вот таким, мудреным на первый взгляд способом, муж избавится от своей жены, хотя ничто не мешало ему сделать это в сто раз проще. Но такой уж это был муж, и такая история — частичка  великого потрясения  маленькой страны. «Потрясение» это звалось Салот Сар, известный миру под именем Пол Пот. В 1949 году в этом кафе в Пале Рояле двадцатилетний Салот Сар, лидер камбоджийских студентов, учившихся в Париже, познакомился с юной студенткой Кхиеу Полнари, влюбился в неё с первого взгляда и тут же, за стаканом красного вина, сделал предложение. Парень был темпераментный, феноменального обаяния;  Кхиеу — избалованной красавицей. Оба исповедовали гремучую смесь троцкизма, экзистенциализма и ещё какого-то чисто камбоджийского «изма», который Салот Сар и пытался внушить своей невесте. Она слушала, кивала, мечтая о долгой жизни с любимым, о совместной борьбе, о счастье своей родины… Славные, легкие были те парижские дни! Потом молодые люди вернулись в Камбоджу. Салот Сар преподавал историю в Пномпене, Кхиеу вела домашнее хозяйство, читала лекции о методах политической борьбы и во всем следовала за мужем: в компартии оба примкнули к отколовшемуся националистическому крылу, исповедовавшему идею сильной Камбоджи с помощью «сверхвеликого скачка». Первым ударом для Кхиеу стала гибель  секретаря Компартии Камбоджи Ту Самута и подозрения, павшие на её мужа.  Подозреваемый вскоре сделался преемником; вслед за Самутом в течение полугода  были вырезаны все бывшие руководители, создан отдел безопасности, разраставшийся буквально по часам и заимевший собственную армию под названием «красные кхмеры», проведены чистки… И в общем всё стало ясно окончательно, когда Салот Сар прямо сказал жене, что «так и только так и ещё более, чем так, отныне будет в его стране!» Тогда Полнари впервые заболела. Она не могла спать, у неё случились подряд три выкидыша, по ночам мучили кошмары… Ей виделись бегущие куда-то люди, высохшие от голода дети, отрубленные головы на жердях, тела, изрезанные острыми, как бритва, краями листьев сахарной пальмы, вспоротые тела, из которых люди в белых халатах достают органы… Однажды утром, ещё в полубреду, Кхиеу спросила мужа, для чего нужно изымать из тел желчные пузыри… «Откуда ты знаешь!? — поразился он, — впрочем, я в это не лезу. Это дело фармацевтов». В тот момент она поняла, что сойдет с ума. Она сходила с ума долго: по мере того, как её сны воплощались в реальность.  Не стало Камбожди — появилась Кампучия — страна без городов; вместе с ней — «кхмерская раса» и математика геноцида: «за одного кхмера — тридцать вьетнамцев»; вошли в оборот и стали привычными слова: «поле смерти», «пыточный центр», «парная печень врага»… Не стало друзей, родственников, не стало книг, школ, не стало смеха, детских голосов, не стало … жизни: её заменила смерть — во всех видах, но с одним лицом — белозубого, улыбчивого, обаятельного диктатора по имени Пол Пот и его тени — министра-прихехешки по имени Йенг Сари. Этот министр иностранных дел и избавил своего босса от сумасшедшей жены. По желанию сентиментального Пол Пота Кхиеу привезли в Париж, привели в то самое кафе, где они познакомились в надежде, что может быть, разум  женщины восстановится от «приятных воспоминаний».  Кхиеу приводили в кафе несколько раз: она долго со страхом озиралась по сторонам, потом как будто успокаивалась, пила красное вино, улыбалась и благодарила охранников за то, что они увезли её так далеко от мужа, потому что теперь он не сможет войти в её жуткие сны, вытащить их оттуда и  воплотить  в жизнь агонизирующей Кампучии. «Это из меня, это всё из моей головы, — доверительно шептала Кхиеу, — но теперь он не сможет туда пролезть… Я всё унесла с собою».  В общем, разум не восстанавливался, а поскольку никаких указаний от Пол Пота не поступало, то Йенг Сари, выждав, попросту выдал женщину американцам, как разменную монету. Удивительно, но факт: пока безумная Кхиеу Полнари пила красное вино в кафе Пале Рояля, начал восстанавливаться…  разум камбоджийского народа — оставшиеся в живых подняли восстание. Диктатора приговорили к смертной казни. Правда, он ещё будет трепыхаться лет двадцать: прятаться в джунглях, умирать и воскресать… Но «парная печень врага» перестанет быть деликатесом, и государственные фармацевты больше не смогут использовать желчные пузыри для изготовления лекарств. Женщины начнут рожать, дети научаться улыбаться.  В Камбоджу постепенно вернется жизнь. И если свериться по датам, то получается, что несчастная Кхиеу и впрямь увезла кампучийскую жуть в породивший её Париж.  Остается только Шекспира вспомнить: «Есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам».   Продолжение в следующих выпусках Елена Съянова admin Fri, 09 Jul 2010 14:14:57 +0400 http://soyuzpisateley.ru/jurnal/nomer-461/olga-cherencova/361-olga-cherencova.html http://soyuzpisateley.ru/jurnal/nomer-461/olga-cherencova/361-olga-cherencova.html Родилась и выросла в Москве,  в потомственной семье художников и деятелей театра и кино. Публиковалась в журналах «Литературная учёба», «Новый журнал», «Побережье», «Чайка» и других. Приняты к публикации  в этом году  рассказы в журналах «Юность» и «Волга 21 век», в альманахе «Молодой Петербург». Также печаталась в журналах и книгах по искусству в США: «New Art International»(издательство Book Art Press, Нью-Йорк) «Literal Latte» (журнал прозы и поэзии, Нью-Йорк), «Manhattan Arts» (журнал по искусству, Нью-Йорк) … Автор книги «Двойник» (2009,  «Луч», Москва), в которую включены два романа. Победитель нескольких конкурсов живописи и рисунков в США. Живет в Техасе.  ИГРА Рассказ Проклятые двери. Хлопают на всех этажах. Их стук отдавался в голове, вырывал из сна, злил.  Лика сбросила с себя одеяло. Села. Обвела взглядом комнату – неубранную, с разбросанной одеждой, с жирной кляксой на обоях. Пятно походило на осьминога, залезшего щупальцами за висящие на стене часы. Стрелки показывали полседьмого. С минуты на минуту должна была прийти мать. «Люди с работы возвращаются, а ты, бездельница, только глаза продираешь!» – начинала та пилить, как только входила в квартиру. «Прямо заела!»  – с раздражением подумала Лика. Схватила тапок и запустила в угол. Не рассчитав, попала в часы. Слабо тикнув напоследок, они упали и разбились. По полу разлетелись осколки. Один, отскочив, царапнул её по ноге. Выступила капля крови, набухла и поползла вниз, напоминая о виртуальной игре, где также падала кровь, стекая с руки девчонки – близнеца, как называла её Лика. Уж больно та походила на неё: худая, с белыми прядями на угольных волосах, со множеством мелких колечек в ушах. Смелая девчонка, выполнявшая все её команды. – Ты у себя? – позвала мать. – Явилась, – пробурчала Лика, слушая, как та возится в коридоре. Передвижения матери по квартире были ей заведомо известны.  Как и все её дни. «На хлеб ты что ли будешь зарабатывать?» –  говорила в ответ мать, когда Лика посмеивалась: живёшь, как робот. Пошла на работу, вернулась, посмотрела телевизор, легла спать, спозаранку – опять на работу. Будто тебя запрограммировали. Никакого разнообразия, всё предсказуемо. – Ты где? – повторила мать. – У себя!  Где же ещё! – крикнула Лика. Она знала, что мать сейчас снимет сапоги на высоких каблуках. Потом пойдёт на кухню, выгрузит из сумки продукты, направится к её комнате, постучит. Открывать дверь без предупреждения ей запрещалось. – Входи уж, – сказала Лика. Быстро вытерла кровь и прикрыла ногу одеялом. А то мать тотчас запричитает, помчится за перекисью водорода, пластырем. – Ужин на носу, а ты всё лежишь, – попрекнула та. – У кого ужин, а у кого завтрак, – огрызнулась Лика. – Живу, как в Америке. У них сейчас там утро, вот и у меня тоже. – Постыдилась бы! Убрала бы хоть, не комната, а помойка! Самой-то не противно? –  Это моя комната, что хочу, то и делаю. Всё учишь, учишь, –  и нарочно, чтобы задеть мать, добавила, что не дождётся, когда та опять отправится на работу и наступят раздолье, тишина и покой.  – На кой тебе тишина и покой! Ни черта же не делаешь, валяешься целый день. Господи, да когда же это окончится, у всех дети как дети... – Ну так оставила бы меня в роддоме. Я, между прочем, не просила меня рожать, – оборвала Лика.  Нотации матери она знала наизусть. Порой даже думала подсказать ей сменить тактику. Не подкреплённые действием слова, тем более повторяющиеся по сто раз в день – пустой звук. Чем больше мать поучала и угрожала впустую, тем больше Лика делала всё наоборот – назло, испытывая её, провоцируя. Перепалки помогали ей выплеснуть ярость – просыпавшуюся вместе с ней, когда она вставала. В этот же раз не удалось. Мать ничего не ответила, махнула с безнадёжностью рукой и ушла. Лика послонялась по комнате. Остановилась у окна. Посмотрела на топкое небо, на бурое дерево в дождевых каплях. Одна ветвь, зацепившись за форточку, елозила по стеклу. Её скрип действовал на нервы, как и хлопанье дверей. «Муторно-то как», – подумала Лика. Чего ради из дому выходить. Холод. Дождь какой-то противный – водяная пыль. Лучше бы лил. Дневного света она не видела уже месяц. Ложилась рано утром в темноте, когда дом пробуждался. Поднималась после шести вечера. «Распорядок дня, как у вампира», – острил её форумский приятель.  Её жизнь протекала в ином месте. В азартном виртуальном мире, где не было ни скуки, ни материнских попрёков. Где она могла выбрать любую роль и стать тем, кем хотелось быть. Из кухни доносился запах чего-то жареного. Мать готовила ужин. Лика накинула майку – под цвет своих волос: чёрную, с белым черепом на груди. Надела в пику матери, не одобрявшей выбора её одежды. Отправилась в ванную. Вяло почистила зубы. Оглядела своё отражение, показала ему язык с вколотым в него колечком. Последнее время  серёжка стала надоедать. Она подумывала её заменить. Всё быстро приедалось. – Вкусно пахнет, – сказала она, входя на кухню. Гнев вдруг утих. Захотелось по-человечески поговорить с матерью. – Что ты там стряпаешь? – спросила Лика. – Отбивные, – сухим тоном ответила мать. И поставила перед ней тарелку. – Ладно, мам, не обижайся. Скажи лучше, что у тебя на работе, давно ничего не рассказывала. – Ничего нового, всё то же, – ответила мать. Её голос повеселел. Она была рада перемирию, хотя бы временному.  Лика её любила, поэтому сама не могла объяснить, почему мать вызывает такую ярость – неуправляемую, беспощадную к ним обеим. В матери её бесило многое: манера вздыхать, скорбное выражение лица, привычка задавать одни и те же вопросы, сострадание, которое та пыталась вызвать к себе слезами или жалобами на сердце. Раздражал даже её ухоженный и яркий вид – казавшийся маскировкой.  «Знали бы все эти глазеющие на неё мужики, какой она нытик», – усмехалась про себя Лика. – Как там твой начальник? – растягивая перемирие, продолжила Лика. Взяла вилку, воткнула в отбивную, подняла и стала откусывать мясо по краям. – Может, нож возьмёшь? – Мне так больше нравится. Все эти светские церемонии не для меня. – В гостях и в кругу сослуживцев приходится их соблюдать, – назидательно произнесла мать. – Ну-у... в гости я не хожу и на работу тоже, – свернула она на тропу войны. Достаточно было одного неверного замечания, чтобы мгновенно проснулся гнев. – Когда-нибудь на работу придётся пойти, – не сдержалась и мать. – Когда меня не станет, кто тебя будет кормить? – О какой смерти ты говоришь? Тебе ещё и сорока нет. – Никогда не знаешь, что может случиться, да и не в этом дело... – сказала мать и повторила то, что дочь слышала миллион раз. Что она беспокоится о её будущем. Что в девятнадцать лет пора вести себя более ответственно. Что надо строить свою жизнь, обрести профессию, стать самостоятельной. Замуж выйти в конце концов. – Ага, замуж! А потом муженёк твой пошлёт тебя куда подальше, как сделал твой благоверный, – со смешком прокомментировала Лика. – Подлец он всё-таки! – Нельзя так говорить, это же твой отец. – Ну ты даёшь! Он измывался над тобой, обобрал, бросил, а я, видите ли, не имею право дурного слова о нём сказать! – она просверлила мать взглядом и спросила: –  Неужто ты до сих пор его любишь? – Нет, конечно, – смутилась та и неожиданно разоткровенничалась. Мол, любви уже нет, а обида осталась. Не до конца ещё вылечилась, хотя понимает, что это пройдёт. – Не думай о нём и пройдёт быстрее. Много ему чести, чтобы о нём думать! Ненавижу его! – Послушай, – с беспокойством сказала мать, – давай всё-таки сходим к психологу... я давно предлагаю. Тебя явно что-то мучает. – Ты иди, а мне незачем. Со мной полный порядок, а мучает меня только эта поганая жизнь, с которой приходится иметь дело. – Что ты городишь! С какой ещё жизнью иметь дело? Не с виртуальной  же, в которой ты варишься с утра до вечера. – А что... она в сто раз интереснее этой, посправедливее будет. По крайнеё мере никто там не предаёт, ни отец, ни друзья... – она замолчала. Про друзей говорить не следовало – сейчас мать всполошится, начнёт расспрашивать. Расстраивать её Лика всё же не хотела. – Что с друзьями? Ты с кем-то поссорилась? – Ничего, это я так... мне вообще друзья на фиг не нужны, мне достаточно интернета. – Неужели ты сама не видишь, что интернет действует на тебя, как наркотик!– разволновалась мать. Она прижала, будто молясь, руки к груди. Её щёки и кончик носа порозовели. Всё это было верным признаком, что она разнервничалась. – Разве наркотик такая уж плохая штука? – со смешком сказала Лика, глядя в сторону. Смотреть на мать было неловко. Её вид пробуждал в ней мешанину чувств: досаду и жалость. Но заставить себя остановиться не могла. Возражала из духа противоречия. – Ты что несёшь! Ты наркотики принимаешь?  – Нет, ну ничего нельзя сказать! Вечно пытаешься меня подловить!               Лика резко отодвинула от себя тарелку, которая, пролетев через стол, упала матери на колени – на платье, которое та не успела снять после работы. По ткани расползлось жирное пятно – типа осьминога на обоях. Мать вскочила, бросилась к раковине, стала смывать водой с мылом. «Господи, когда же это кончится!» – повторяла она.  Лике стало неудобно. Платье было недёшёвым. Мать его любила и берегла. – Я же не нарочно, – оправдалась она и обвинила: – Нечего было меня доводить! – У тебя все вокруг виноваты, чтобы ты ни сделала. Ты хоть знаешь, сколько стоит эта вещь! Тебе абсолютно всё равно! Ни копейки ещё не заработала. – Как я заработаю, если меня никуда не берут! – Можно подумать, что ты очень стараешься, чтобы взяли?  Кто тебя возьмёт в таком-то виде! Когда идут на собеседование, то прилично одеваются. Посмотри, на кого ты похожа! – Чего ты меня гонишь на работу? Нам что, денег не хватает? – Ничего себе недавно! Одни отговорки! В институт не хочешь, на работу не хочешь! Ничего не хочешь! Лишь бы дома валяться! В той же самой школе ни черта ни делала! – Уж лучше дома валяться, чем гнуть на кого-то спину, как ты! – рявкнула Лика. – Чего ты добилась? Что, у тебя какая-то потрясающая должность? – Нет, ты дождёшься у меня! Выставлю тебя на улицу! Нет никакой мочи всё это терпеть! – Сама с удовольствием уйду! Лучше с бомжами жить, чем с тобой! – крикнула она, зная, что её слова так же пусты, как и все материнские угрозы.             Лика ринулась к себе в комнату и саданула дверью, отгородившись от матери до следующего дня. Внутри всё клокотало, требовало выхода. Она всадила со всей силой кулак в стену. Чуть не закричала от боли – ободрала до крови костяшки. Села на кровать и, зализывая по-собачьи ссадину языком, стала себя жалеть. Ну почему заставляют её делать то, что она не хочет? Мать неплохо получает, на жизнь им хватает. Значит гонит её на работу из вредности, контролирует. Не понимает, как тошно Лике батрачить на какого-то дядьку, который ещё и по углам её будет зажимать, как было несколько месяцев назад в одном заведении, пока её не выгнали. Проработала она там всего неделю. Если бы не выгнали, сама бы ушла. Не заржавеет этот мир, если не получит она никакой профессии. Миру этому – погрязшему в зле и подлости – плевать на неё, как и ей на него. Лучше до старости в сети просидеть. Давно надо было послушать друзей в форуме и проучить мать, раз она её не жалеет. Ребёнок остаётся ребёнком даже если ему за пятьдесят. Если мать этого не понимает, значит не любит, а в этом случае нечего с ней считаться.  Она вытерла слёзы, размазав по лицу не смытую накануне тушь, и включила компьютер. На заставке загорелись тюльпаны, алым полем протянувшиеся вдаль, в иное измерение. Настроение сразу же улучшилось. Не перед бездушным ящиком она сидела, как считала мать. Компьютер не умирает, даже когда выдёргиваешь шнур из розетки. Виртуальная жизнь продолжается за пределами погасшего экрана. Всего этого Лика не могла объяснить матери. Та всё равно бы не поверила.  «Во что играем?» – выскочил вопрос. Пробежав по списку, Лика остановилась на новой игре: «Превращение». Название сулило интригу. На экране появились джунгли со скачущими обезьянами. Они шумели, визжали. Комната наполнилась звуками – столь реальными, словно это она, а не её близнец, ходила среди лиан. Летали ядовитые насекомые. Одно из них набросилось на девчонку, норовя ужалить. Та ловко разрубила его пополам саблей. Внезапно исчезли обезьяны, раздался грохот. Лианы закачались и на них уселась стая огромных птиц. С острыми, изогнутыми и длинными, как сабля девчонки, клювами, внутри которых виднелись зубы-пилы. Прямо доисторические создания. Вроде динозавров. Одна из них с пронзительным криком кинулась вниз на девчонку... Лика играла весь вечер. Добралась до последнего уровня. Там начиналось самое увлекательное. Довольная, она откинулась на спинку стула. Победа радовала. Смекалки ей не занимать. Ни разу не провалилась, не оступилась. Знала бы мать, а то всё нудит: ничего толком не умеешь, не доводишь до конца. В эту минуту раздался робкий стук в дверь. – Хотела пожелать спокойной ночи, – сказала мать, как всегда заглаживая ссору. Если они расходились по комнатам, не помирившись, мать не могла заснуть и переживала. Зная это, Лика из упрямства не шла первой навстречу. Хотя в душе всё ныло: ну подойди к ней, обними. Но ярость диктовала делать обратное, заставляла видеть в матери врага. В минуты гнева (накатывавшего припадками, как падучая) она становилась девчонкой в играх – неукротимой, безрассудной, уничтожающей всё на своём пути. Бешенство испепеляло. В этом она винила свою мать. Если бы не её бесконечные придирки и не бросивший их отец, которого мать выбрала для них обеих, всё было бы по-другому. – Входи, – сказала Лика, глядя на экран в предвкушении следующего раунда. Мать вошла нерешительно, как бедная родственница, а не твёрдый, умеющий постоять за себя человек. От этого, несмотря на жалость к ней, Лике хотелось её словесно пинать. «И не стыдно ей, – раздражалась она, – красивая, умная женщина, а ведёт себя, как побитый пёс!» – Нам надо поговорить, – произнесла мать. – Мы обе устали от ссор. – Это же ты их затеваешь. – Неважно кто затевает, не в этом дело, я о тебе беспокоюсь... тебя что-то мучает, поэтому ты такая... ну как бы это сказать... неистовая что ли. – Не неистовая, а мятежная. Большая, между прочем, разница. Мятежник – этот тот, кто борется за правду, выступает против несправедливости,  – повторила она слова форумского приятеля.  – Как ни называй, суть одна. Я боюсь, что эта ярость тебя когда-нибудь погубит. – Как это? – нахмурилась Лика. – Попадёшь в неприятность. Ты же себя не контролируешь, от этого может произойти что угодно. Никогда не знаешь, на кого нарвёшься...  могут и убить. – Ты, наверное, только этого и ждёшь, – со злорадством произнесла Лика. – Ты соображаешь, что ты говоришь! Ты моя дочь, я тебя люблю и хочу помочь.  – Если хочешь помочь, не дави и не притворяйся, что сердце болит. Помнишь, как ты разыграла, что у тебя сердечный приступ? Знаешь, как я перепугалась. Разве это красиво было? – Да, согласна, некрасиво получилось, – смутилась мать. – Это я от бессилия, не знала, как ещё на тебя подействовать.  Ты тоже по этой же причине... ну от отчаяния... агрессивной становишься. – Агрессивная я не от этого, а от этой мерзкой жизни. – Ты ещё мало пожила, чтобы судить, такая ли уж она мерзкая.  – Вот ты опять давишь возрастом! В девятнадцать лет тоже есть кое-какой опыт. Чего ты вообще эту жизнь защищаешь? Чего такого распрекрасного она тебе дала? – Не обо мне сейчас речь. – А почему речь всегда только обо мне? Ты моя мать, мы семья, значит и о тебе стоит поговорить. Ты же ничего про себя не рассказываешь. Признайся, ты довольна своей жизнью? – Никто никогда не бывает всем доволен, так уж устроен человек. – Что ты в сторону сворачиваешь? Никогда прямо не отвечаешь. Довольна или нет? – Меня устраивает то, что есть, бывает и хуже. Довольствоваться малым – не так уж и плохо. – А я считаю: либо всё, либо ничего. Получать, так получать, а, если не можешь, на кой стараться. – Ты ещё и не старалась что-то получить, ничего для этого не делала, а ведь, помнишь, одно время хотела быть переводчицей. У тебя же явные способности к языкам. – Что, мир обеднеет, если я переводчиком не стану? – буркнула Лика. – Причём тут мир? Это для тебя важно, дело как бы организует человека, это помогло бы справиться с твоим гневом. – Ладно, подумаю. – Вот и хорошо, – обрадовалась мать. – Пойду, лягу пораньше. – Мам, подожди. Не подкинешь деньжат? Хотя бы немного. Хотя Лика знала, что просьба может всё испортить, решила воспользоваться её благодушным настроением. Авось удастся. – Я же на днях тебе давала.  – Да, но я протратилась. Нужны же мне деньги на карманные расходы. Дашь или нет? – Дам, когда будет получка. Сейчас у меня нет. – Неправда, у тебя есть заначка! На собственного ребёнка жалеешь!  Утихший гнев вспыхнул с новой силой. Перед ней стояла не родная мать, с которой душевно беседовала несколько минут назад, а чужак, которому плевать на её нужды. – Устроишься на работу, тогда и просить у меня не придётся, – с несвойственной ей непреклонностью сказала мать и ушла. – Ты же говорила, что беспокоишься обо мне! Значит врала?! – крикнула ей вслед Лика. Она посмотрела на экран, на котором неподвижно сидели гигантские птицы, ожидая, когда возобновится игра, и подумала: перевоплотиться бы в одну из них – прямо как в названии «Превращение». И улететь из этого несправедливого мира. Подальше от материнского нытья, от подлости, от всеобщей лжи. И парить в поднебесье свободной от всех! А ещё лучше превратить мать в птицу. Улетела бы она восвояси и оставила бы  в покое.   Когда Лика была маленькой, мать как-то перед сном рассказала ей сказку про девочку, которая хотела стать птицей, чтобы улететь навсегда из дома. Спустя годы Лика смекнула, что мать, наверное, имела ввиду себя. Про своих родителей та говорила скупо, многое утаивала. Своего деда Лика не знала, тот ушёл из семьи (ну в точности, как её отец), а бабушку она едва помнила. Когда же она приставала к матери с вопросами, та увиливала. Только один раз сказала, что не раз думала сбежать из дому. «Вот дождётся, что я сбегу», – вспоминая это, думала Лика. Утешая себя, она метнула стрелку курсора в окошко, внутри которого призывно мигало: «Превращение. Последний раунд». Пока она играла, на улице совсем почернело. Густая темень замазала  деревья, звёзды, дома. Будто облили город мазутом. Лика взглянула по привычке на стену, где висели раньше часы. Вместо них на обоях белел их призрак – круглый отпечаток. Сами они, разбитые, валялись, на полу. Проведённое в виртуале время казалось мигом. Была уже глубокая ночь. Пора было приступать к задуманному. Она на цыпочках проскользнула в комнату матери. Постояла, прислушиваясь в надежде, что мать шевельнётся, и план придётся отменить. Но та безмятежно спала, не ведая, что сейчас прошмыгнёт мимо тень, раскроет дверцу шкафа, вытащит железную банку и выудит оттуда пачку денег. Не такую уж толстую, как мечталось Лике, но и не тонкую.             Мать вдруг тяжело вздохнула, пробормотала «не надо», словно пытаясь остановить дочь, перевернулась на бок и замерла. Спала она по-ребячьи:  сложив руки под подушкой, свернувшись эмбрионом под одеялом. Сон подчёркивал её ранимость. Глядя на неё, Лика почувствовала себя преступницей. Мучила совесть. Одновременно в голове бродили какие-то нехорошие, пугающие мысли. Мать в эту минуту была полностью в её власти. Сейчас с ней можно было сделать всё что угодно. Защёлкнуть, например, на её руке наручники, если бы таковые имелись,  приковать к спинке кровати и, пользуясь тем, что она не может встать и уйти, выплеснуть ей в лицо боль, обиды, горечь, о которых та понятия не имела.  Эту картину Лика не раз представляла в минуты злости. «А сон-то, – размышляла Лика, – по сути та же смерть». Человек отсутствует, а его беззащитная оболочка валяется на кровати. Но, как она ни накачивала себя, перечисляя в уме все грехи матери, жалость к ней заглушить не удалось.             Она положила назад в банку пачку денег и затолкнула в шкаф. Посмотрела  на мать. Её лицо было освещено луной – внезапно появившейся на небе. По младенчески нежно-молочное, без стягивающей кожу нервозности. Красивое. Такой умиротворённой мать выглядела только во сне. От этого смотреть на неё было грустно. Лика вспомнила, какой испуганной та становилась, когда она её оскорбляла – в точности, как делал её отец, которого она осуждала. Может, мать права, что гнев опасен? Не сходить ли всё-таки к психологу? А-а, отмахнулась она, пустое... Следом за луной повыскакивали звёзды. Чернота рассосалась. Лика решила прогуляться. Ночь была её любимым временем, была продолжением виртуала. Она постояла, подумала и, настороженно следя за матерью, опять выудила из шкафа банку. Выдрала из пачки две купюры. Остальные засунула назад. Вряд ли мать заметит пропажу. Если только не пересчитывает каждый день.  Она вышла на улицу. Улыбнулась. Хорошо-то как! Пустынно. Нет этой толпы прохожих. Днём всё казалось враждебным,  в каждом взгляде прочитывалось осуждение, а ночью дышалось легче. Воздух был мягким, почти весенним. Дождь прошёл. И всё вокруг блестело: мокрый асфальт с упавшими на него отражениями фонарей на столбах, голые деревья, куртки идущих ей навстречу двух парней – тоже, наверное, обожавших гулять в это время. Она задрала голову кверху. Всё небо обсыпало звёздами. Они двигались, выстраивались в рисунки, некоторые падали на землю. Прямо как в одной из игр. А мать ей не верит, что виртуал это та же жизнь! Знала бы она, как ночь выявляет истинную суть вещей. Лика засунула руки в карманы, нащупала украденные деньги. Опять шевельнулся стыд. Впрочем, чего себя корить, мать сама виновата. Дала бы, как её просили, не пришлось бы воровать. Не кража это вовсе. Эти деньги принадлежат и ей. Они с матерью семья, значит должны всё делить поровну. Вообще-то она их в долг взяла, потом вернёт. Рассуждая, она поравнялась с парнями в куртках. Их лица были наполовину скрыты надвинутыми на лоб кепками. Они вдруг развернулись и двинулись следом за ней. Она ускорила шаг. Они тоже. – Эй! – окликнул один, – не боишься в такое время одна ходить? Его голос насторожил. В нём промелькнули издёвка и какой-то странный акцент. Не то парень был приезжим, не то намеренно коверкал слова. – Чего молчишь? – не отставал он. – Хошь проводим? – Сама дойду, – отрезала она. – Чего стесняться-то, мы завсегда готовы, – включился в игру второй. Оба засмеялись – недобро, гнусно, с каким-то намёком. – Девчоночка-то ничего, – сказал первый. Ей стало страшно. Впереди тянулась длинная тёмная улица без людей, без той самой ненавистной ей толпы. Без единого милиционера. Она повернула назад и быстро пошла к своему парадному. Хотела побежать, но сдержала себя. Если бежишь, бегут за тобой. Ничего не бояться – единственный способ выжить. То, что всегда умела делать девчонка-близнец, и что, оказалось, не умела делать она. Ярость, которая уничтожала всякий страх, пропала. Когда надо, её нет. Раньше она не сомневалась, что ничего не боится, что храбро, как делала в виртуале, расправится с любым обидчиком. Права была мама: никогда не знаешь, как поведёшь себя. Какие же идиотские мысли лезут в голову в критическую минуту! Вместо того, чтобы спасать себя, что-то быстро предпринимать, думаешь о какой-то ерунде, сдаёшься без борьбы, вспоминаешь всю свою жизнь, все свои промахи, будто уже приговорён.  «Мама, мама», – повторяла она. Звала её мысленно. Вот уже и дом. На втором этаже зажёгся свет в окне. Там жили соседи Николай и Катерина. Лика подскочила к подъезду, крикнула. Услышали ли они? Она дёрнула дверь парадного. Крепко сжала в руке ключ. И остановилась. Преследователи мгновенно её настигнут, ворвутся следом за ней в квартиру, а там мама – беспомощная, слабая. Нельзя подвергать её опасности. Лика обернулась. Они стояли, молча глядя на неё. Их глаза также были прикрыты козырьками кепок. Она видела только ухмылки на их губах. – Чего вам надо? – спросила она. Они не ответили. – Хотите денег дам, только отвяжитесь, – она протянула им украденные купюры. – Давай, – усмехнулся один.  Вытянул вперёд руку и схватил её. Вцепился, как клешнёй. Рванул к себе. Она почувствовала его дыхание – горячее, гнилое. Она попыталась крикнуть, но он крепко зажал ей рот ладонью. «Мама!» – со всей силой крикнула она. Молча, про себя...   Мать открыла глаза, зажгла лампу. На пол лёг косой прямоугольник, отвалившись тенью от стола. В окне – отрезок месяца. Одно его острие торчало в форточке, другое было за пределами рамы. Она взглянула на будильник. Вставать было рано. Дом ещё спал. Она прислушалась. Почудилось или нет? Тишина. Но какая-то напряжённая, недобрая. «Наверное, приснилось», – решила она, накидывая халат. Въехала ногами в тапочки и отправилась в комнату дочери. Вдруг Лике стало плохо, и она на самом деле её звала. Постучала. Ни звука в ответ. Спросила: «Ты там?» Тихо. Нет, определённо что-то случилось. Она вошла. Пусто, темно. Только жужжащий компьютер. По его экрану летали какие-то хищные птицы: с крыльями, как паруса, и с длинными изогнутыми клювами, походившими на месяц в небе.  Одна из них повернула голову и ринулась вперёд, будто собираясь вырваться из компьютера. Мать невольно отшатнулась – до того реальной та казалась. Вспомнила, как дочь говорила, что виртуал – эта та же жизнь. Что всё едино в этой действительности, вливается одно в другое, взаимосвязано. Что компьютер ловит твои мысли, осуществляет твои желания. Глядя на мечущихся по экрану птиц – чем-то встревоженных, как приметивших врага, мать опять стала себя корить: давлю на неё, а ей итак не сладко, бедная девочка, запутанная, одинокая, не сумевшая пока себя найти.  Ну грубит она, это пройдёт, возраст у неё такой, а дерзит от нелюбви к себе, оттого что не может с собой совладать. Помочь ей надо, а не пилить, ласковее быть. В конце концов я же взрослый человек, должна быть разумнее. Объяснять надо, а не кричать и угрожать. Как же можно, если сама настрадалась в прошлом. Глядя на птиц на экране – по-прежнему встревоженных – она вспомнила, как мечтала в детстве превратиться в одну из них и улететь из дому, подальше от своей матери. Как, возвращаясь из школы, входила в подъезд, поднималась по лестнице и с каждым  шагом деревенели ноги, дрожало всё внутри. Она никогда не знала, что её ждёт за дверью, в каком настроении будет мать, ударит или нет. Вспомнила, как говорила себе, что, когда вырастет и появится у неё собственный ребёнок, даст ему всё то, чего не было у неё. Никогда пальцем его не тронет и никому не позволит. Мать подошла к компьютеру, нажала на выключатель. Но экран не потух. По нему также носились птицы. Их агрессивный, пронзительный крик разносился по всей комнате. И она снова отчётливо услышала: «Мама!». Это был голос дочери. Но где она, где? Мать обежала всю квартиру. Выскочила на лестничную площадку, позвала её. Тишина. А крик по-прежнему звучит в голове, всё тревожнее, отчаяннее. Звонить в милицию? Она кинулась к телефону. Что она им скажет? Она даже не знает, где дочь. Может, вообще сходит с ума. Пока они приедут! Надо действовать самой, немедленно. «Мама!» – раздалось опять. Она подскочила к окну, распахнула. Никого. Точно, сходит с ума.  И тут увидела за деревьями какие-то фигуры. Она разглядела двух мужчин. Они кого-то тащили. Кто-то отбивался от них, пытаясь вырваться. Она узнала куртку дочери...   – Опять ты спать не даешь, днём не надымился, – проворчала Катерина, с недовольством глядя на мужа. Тот стоял у окна и курил. – Ложись давай. Чего окно открыл? – Послышалось, что кто-то позвал. – Спросонья не то ещё послышится. Закрой, холодно же! – велела она. В эту минуту раздался шум. Наподобие хлопанья парусины на ветру. За окном пронеслось что-то огромное. Не то человек свалился сверху, не то какое-то невиданное животное, невесть откуда взявшееся. – Что это такое? – удивилась Катерина. Встала, накинула халат, подошла к мужу. – Не разобрал. Вроде птица какая-то, хрен его знает. Шум разрастался. Доносились какие-то крики, возня, то же хлопанье. И плач ребёнка. – Господи, что это? – охнула Катерина. Перегнулась через подоконник и обомлела. Около подъезда бегали двое парней, размахивая в панике руками. Над ними кружилась гигантская птица непонятной породы. Издавая резкие звуки, она кидалась на них, клевала, рвала когтями. А неподалёку около кустов кто-то плакал. Девочка вроде. Парни с криками побежали. Птица ринулась за ними. Отпустила она их только, когда они скрылись за углом. Вернувшись, она стала кружить над кустами, откуда доносились всхлипы. – Пошли, отгоним её, ребёнок же там, – сказал Катерина. Побежала на кухню, схватила метлу. – Не суетись, она улетела, – крикнул Николай. Катерина подошла к окну, вгляделась в темноту. Небо цвета смолы. Точки летающих звёзд. Остроконечный месяц, вонзившийся одним рожком в антенну на крыше дома. Тихо. Только слышен плач девочки. – Глянь-ка, соседка наша, – сказала Катерина, – ну эта, с третьего этажа, мать Лики, вон, к ребёнку подошла... или это подросток, отсюда не видно... обнимает она его, что ли… Может, милицию вызвать? – Без нас разберутся, – сказал Николай. Потушил сигарету и закрыл окно. Ольга Черенцова admin Fri, 09 Jul 2010 14:11:53 +0400 http://soyuzpisateley.ru/jurnal/nomer-461/nikolaj-ustyancev-461/360-nikolaj-ustyancev.html http://soyuzpisateley.ru/jurnal/nomer-461/nikolaj-ustyancev-461/360-nikolaj-ustyancev.html  Родился в 1962 году в Москве. Учился в Литературном институте. Рассказы и повести печатались в «толстых» журналах. Автор книг «Балерина» и «Космические собаки». Член Союза писателей Москвы. ОТШЕЛЬНИКИ Рассказ    "Ведь вода камень точит, и он превращается в песок - самую низкоразвитую субстанцию", - размышлял Егор,  стоя в летнем вечернем полумраке на пересечении двух внутридворовых дорог, с нетерпением ожидая хоть кого-нибудь из похожих, чтобы прикурить, -  его зажигалка прика­зала долго жить.    В квартире ку­рить боялся:  слишком много там было книг - очень редких, не совсем редких, ценных и просто хороших и разных, и всё это могло вспыхнуть за секунду от одной малень­кой искорки.    Егор мужественно простоял уже около получаса, переми­наясь с ноги на ногу и нервно покручивая паль­цами сигарету, но никто из прохожих так и не появился. "Где, интересно, народ? Время-то ведь самое прогулочное".    Всё многообразие своей домашней библиотеки Егор раз­бирает и перебирает каждый день с утра до ночи. Это его образ жизни и работа. Живёт он один, квартира большая, три комнаты в сталинском доме, дали её отцу, главному редактору издательства, который всю жизнь собирал книги. Егор тоже продолжил эту семейную традицию, но наступил день, когда он сказал себе: "Всё, стоп, хватит, хватит до конца жизни".    Друзей и единомышленников у Егора не было. Его друзьями и единомышленниками были только книги. Он с ними дру­жил, общался, ругался, в наказание убирал их под стол, под диван, под кровать, выгонял  из одного шкафа в дру­гой, они ему часто изменяли: то не давались в руки, то оказы­вались не в том месте, где были буквально ещё вчера, то исчезали, то вдруг появлялись снова, но Егор им всё прощал и мирил­ся с ними.    Ему было чуть за пятьдесят. Раньше он работал в Инсти­туте мировой литературы,  специализировался по французс­кой поэзии XIX века, но ежедневная рутина и скука так на­доели ему, что он не только морально, но и просто физи­чески устал. Когда Егор это отчётливо ощутил, то не ду­мая, по-быстрому уволился за один день. Выйдя из институ­та, он глубоко вдохнул воздух полной грудь  и обратился к стоящему во дворе института памятнику Горькому: "Всё, Алексей Максимович, я свободен". Потом он сходил в ближайший магазин, взял "четвертинку", вернулся, прикоснулся к классику и из горлышка выпил.    Когда-то Егор был женат, жену звали Анной, но как это часто бывает, они с ней развелись по непонятным для обо­их причинам. Она ушла вместе с сыном Тёмой и вскоре вышла замуж за добропорядочного инженера с квартирой и свекровью в придачу. Так Егор остался в своей квартире один. Теперь Артемий  уже был женат, имел свою квартиру, занимался бизнесом, но внуков Егору еще не подарил. Раз в месяц он при­езжал к отцу, давал денег, иногда оставался на ночь, и тогда они вместе с Егором копошились в книгах до утра.    Всю свою сознательную жизнь  Егор писал стихи, состоял в лите­ратурных объединениях, литературных студиях, участвовал в поэтических вечерах и других мероприятиях. Среди литераторов он считался довольно-таки неплохим по­этом. И хотя Егор всё же издавался, но очень мало. И как-то раз, глядя на маленькую полочку, где стояли его книги, изданные  за много лет, он впал в уныние: за такой длинный отрезок времени, около трёх десятков лет самозабвенного твор­чества,  на полочке стоят всего три тоненьких книжки-брошюрки, штук десять малотиражных журнальчиков с короткими подборками его стихов и небольшая подшивка газет. От всего этого "изобилия" уныние перешло в глухое внутреннее отчаяние, и Егору пришла крамольная мысль, что всё это никому не нужно и нужно не будет -  ни его библиотека, ни его стихи,  ни то, ни другое.   И тогда после некоторого раздумья он резко решил пос­тупить с сочинением стихов так же, как и с собиранием биб­лиотеки, - бросить писать. " Всё, литература во мне   навсегда умерла, больше писать не буду. Ухожу от реальности и полностью погружаюсь в библиотечную пыль". Он одной рукой переломил шариковую ручку и выбросил её в по­мойку.     На следующий день после вчерашней неудачной  прогулки  Егор решил пойти  в соседний двор. Он редко пересекал границы своего двора, гуляя обычно вокруг близлежащих домов.     Миновав два бульварных светофора, он оказался на забульварной территории, где  не был уже года три. Все старые "хрущёвки" были снесены, а вмес­то них стояли нынешние, по сути такие же стандартные, как и "хрущёвки", новые многоэтажные "билдинги". Но Егору  они не понравились, и не потому, что стало хуже, просто раньше было   уютнее, т.е. "хрущёвки" бы­ли "родные", "свои". Теперь здесь даже летний вечерний по­лумрак новых дворов ему показался каким-то другим, не та­ким, как полумрак старых дворов. Да и вообще ощущение при­родного света у Егора последнее время стало  изменённым. Весной и летом у него было световое ощущение осени,  а осенью  - лета. " Видимо, это возрастное, " - думал Егор. Он сел на семейку, поджидая  прохожих. Никого. Но вот, наконец, попался мужик. Егор прикурил и поудобнее устроился на скамейке, с удовольствием раскуривая сигаре­ту. Уже зажглись уличные фонари, и тут вдруг он увидел Её, встал со скамейки и остолбенел. Она шла ему навстречу и смотрела на него прямо и открыто. Егору было ясно, что он видит её впервые, уж если бы он видел её до этого, то эту необыкновенную внешность и такой же взгляд он бы за­помнил. Нет - это впервые. Но в то же время ему показалось, что знал её всегда. Сигарета внезапно выпала изо рта, и он машинально хлопнул себя ладонями по ногам. Она подошла к нему и сказала каким-то удивительным голосом, необъяснимо­го, обволакивающего тембра: - У вас сигарета упала. Егор пошлёпал губами, растерянно ответил: - Да-да, спасибо, -  как-то неловко согнувшись, поднял с земли уже замызганную, но не потухшую сигарету.. - Что вы, выбросите её, возьмите другую. - Махнула она рукой в сторону.     - Да-да, - Егор выбросил окурок, достал другую сигарету, и тут же ему повезло, сразу подвернулся курящий мужик. Он быстро прикурил у него, выпус­тив первую объёмную порцию дыма, предложил незнакомке при­сесть на скамейку. Она не отказалась. - Егор, - представился он, - Алла, - ответила незнакомка. "Надо как-то продолжать, чтобы пауза не повисла в воз­духе, а как?" - попытался быстро сориентироваться Егор, и, ничего лучшего не придумав, сморозил: - А вы не курите? Алла, чуть повернувшись к нему, приулыбнулась и отве­тила: - Не курю и даже, заметьте, не пью. " Да-а, затеял я темку, - Егор мысленно почесал заты­лок. - Ладно, поехали дальше".  - Вам хорошо. Я-то вот курю, как видите, и пью, - Он  осёкся и тут же поспешил выкрутиться. - Иногда. - А почему вы курите на улице, а не дома, ведь на улице надо дышать воздухом? - А я совмещаю приятное с полезным, - попытался съюморить Егор. - Да нет, шучу, просто у меня дома очень много книг и курить там пожароопасно. Алла  встрепенулась, чуть выпрямилась и нем­ного удивлённо оказала: - Да-а, как интересно, у меня ведь тоже много книг, я их всю жизнь собираю. Егор удивился такому повороту разговора и произнёс: - И я всю жизнь собираю, и отец мой всю жизнь собирал, так что представляете, сколько у меня их? Тут они почувствовали некоторое сближение интересов и затеяли сначала неторопливую, а потом постепенно перешедшую в бурную стадию, беседу. Они так увлеклись, что не заметили, как пролетело время. Алла спох­ватилась первая, посмотрела на часы и с лёгким сожалени­ем заметила: - Егор, уже поздно, что-то мы заговорились. - Да-да, я вас провожу. Она жила в "билдингах". Он проводил её до подъезда, сказав: - До завтра. - В то же время, там же, - ответила она ему и скрылась.  Направляясь к своему дому, он на ходу подумал: дома-то, видать, её никто  не ждёт, если так поздно гуляет".   Уже лёжа в кровати, Егор размышлял о прошедшем дне, ощу­щая забытое чувство грусти, но грусти лёгкой и сладостной, которую испытывал всего несколько раз в жизни. Заснуть  он долго не мог.    На следующий день Егор пошёл на встречу пораньше, и не потому, что боял­ся, что она придёт первая, а  просто от долгого ожида­ния уже не мог сидеть дома. По дороге он на всякий случай купил две зажигалки.     Алла пришла в точно назначенное время, ни раньше, ни позже. И хотя Егор не был специалистом в области женского внеш­него вида, он всё же заметил некоторые изменения в её об­лике: и одежда была какая-то другая, и волосы лежали как-то по-другому, да и на лице произошли какие-то слегка замет­ные косметические корректировки. Они приветливо улыбнулись друг другу, и Егор оросил: - Сначала погуляем, а потом уже посидим? - Конечно погуляем. Мы же гулять вышли, а не сидеть, - согласилась Алла.   Во время прогулки они продолжили вчерашнюю книжную тему, правда, уже не так бурно, поспокойнее, но всё же довольно-таки эмоционально, разговаривая на своём "птичьем" книжном языке и жестикулируя. Прохожие оглядывались на них. Погу­ляв некоторое время, они добрались до своей скамейкиа, и, не отвлекаясь от темы, присели. Разговор опять затянулся до­поздна.   Егор, как и вчера, проводил её до подъезда и на прощанье у него вдруг вырвалось: - А вы знаете, судя по вашему описанию, я думаю, что у меня-то книг побольше будет. - Да конечно, побольше, я-то практически с нуля начинала, да и финансовые возможности не позволяют, и так во всём се­бе отказываю, у меня всего четыре книжных шкафа и че­тыре книжных полки  на них стоят, но все полны,- с  чуть детской гордостью пояснила Алла. - А у меня все три комнаты и вся прихожая сверху донизу за­биты, на полу тоже везде стопками стоят, даже на кухне разместились по углам, хожу между ними, как индеец, по тропкам. Давайте как-нибудь на днях зайдём ко мне, всё посмотрите, потро­гаете, полистаете, - с лёгкой неуверенностью предложил Егор.   Алла, недолго подумав, ответила: - Может, завтра? Егор от такой неожиданности на мгновение замешался, но быстро отреагировал: - Можно. Тогда встречаемся где обычно и как обычно, а потом перемещаемся ко мне, идёт? - Идёт, - кивнула Алла и ушла.   Утром Егор стал судорожно пытаться сделать хотя бы видимость приборки. Он помыл посуду, подмел пол на кухне, вытер гряз­ный, заляпанный стол и подоконник, распихал всякую мелочь по сусекам, устал и понял, что до комнат уже дело не дой­дёт. Никогда. Потом    помылся под душем, приготовил выходной гардероб: чистые носки, чистую рубашку, почти новые джинсы и устал ещё больше. Тогда Егор вспомнил великого футболиста Пеле, который перед каждым матчем спал минут сорок и бодрым выходил на игру, Егор тоже решил последовать примеру легендарного бразильца и перед выходом на встречу с Аллой ненадолго прилёг вздремнуть.   Они встретились и пошли к нему. Оба немного волновались, но этого не было заметно. "Мы со стороны, наверное, напо­минаем супружескую пару, спешащую домой к ужину", - поду­мал Егор и усмехнулся про себя.   Они вошли в квартиру. Егор провел Аллу по всем своим закромам, смакуя и приговаривая: " Вот теперь вы видите, как живёт "книжный червь" в своей пещере отшельника". Увидев такое книжное богатство, Алла лишь произнесла: - Это, конечно, какое-то роскошество...  Немного посомневавшись, Егор всё же подвёл Аллу к той самой маленькой полочке, где стояли все его изданные произведения, и как бы невзначай бросил: - А это мои напечатанные стихи.  - Так вы поэт !? А я ведь тоже пишу стихи, - произнесла Алла. – И у меня есть даже немного изданного. - Но я то, правда, давно уже не писал, - сказал Егор и, немного замявшись, посмотрел в сторону.   Затем они сели пить чай, потом поговорили о поэзии, немного покопались в библиотеке, Егор попросил её при книгах переговариваться негромко. " А дома я с ними вообще шепотом разговариваю, " – подумала Алла. - А я смотрю, вы один живете. А я тоже живу одна, как и вы, – сказала она.    "Вот и встретились два одиночества, два книжных отшельника нашли друг друга», – подумал Егор.   Потом Егор проводил ее домой, около  подъезда они расставались, почти как родственные души, как будто были знакомы много лет.   Прошло время, и они так сошлись во всех отношениях, что Алла почти поселилась у Егора. Они  целыми днями  рылись в книгах, тихо беседовали, что-то обсуждали, иногда спорили, дискутировали, и от такого положения дел им обоим было хорошо и  казалось, что даже больше, чем хорошо. Ее совсем скромное литературное наследие перекочевало на  маленькую полочку с его книгами, их книжки подружились и стояли, прислонившись друг к другу. Егор заново стал писать стихи.   Алла изредка ходила к себе домой, чтобы проверить квартиру. А по субботам они вместе ходили к ней, где тоже недолго копались в ее книгах, потом в магазин, покупали продукты на неделю, шли  к Егору и занимались там приготовлением пищи на пару-троечку дней. И так  каждый субботний, вечер они освобождали себя от "книжной повинности", спокойно ужинали и даже смотрели телевизор допоздна.   Но со временем Егор вдруг стал почему-то ревновать Аллу к книгам, а книги к ней. Он заметил это за собой случайно: то она, якобы, неаккуратно с ними обращалась, то они не вынимались с полки, то не хотели возвращаться на место, а то и вовсе внезапно падали с полок сами по себе, а однажды Егор вообще и сам упал с раздвижной лестницы, когда переставлял  книги на верхней полке. Такого с ним еще никогда не происходило.   Раздражение  нарастало, он стал часто ее одергивать, делать замечания, ее присутствие стало его тяготить. Тогда они стали проводить свое библиотечное время все чаще в разных комнатах, спали тоже в разных комнатах, лишь изредка обращаясь друг к другу по какому-нибудь уж очень неразрешимому вопросу. Алла, конечно, ощутила все эти перемены в их отношениях, но все же всеми силами старалась не обострять ситуацию, не быть раздражающим фактором для Егора. Но  она уже чувствовала приближение конфликта и затаилась. Егор же теперь только и думал, как спровоцировать конфликт, и придумал. Надо попросить её убрать свои книжки с его полки и временно их куда-нибудь переложить, а то последнее издание стихов Эдгара По на английском языке в кухне на полу как-то не совсем смотрится.   Он приготовился к своей речи, несколько раз проговорил её шёпотом, пока Алла находилась в другой комнате, продумал, с какой интонацией он это будет произносить, и стал ждать.   Как-то раз Алла  вечером предупредила Егора, что завтра пойдёт к себе на квартиру, чтобы её проверить, и Егор, как бы походя, обратился к ней: - Да, кстати, Ал, там на кухне на полу у меня Эдгар По совсем залежался-запылился, не солидно как-то. Я вот  что думаю, может быть, ты пока на время уберёшь свои книги, а я туда старика По поставлю, а твоим мы потом найдём место? Как ты думаешь, а?   Алла, конечно, ожидала от Егора всяких поводов для конфликта, но чтобы уж так витиевато подойти к этому делу - это мог только он, со своим оригинальным мышлением. "Да, уж, однако, тонко сработано, на пятёрку с плюсом, видите ли, Эдгар По у него на полу запылился" - восхитилась Алла блистательным мастерством смекалки Егора. - Разумеется, как скажешь, я сейчас всё сделаю, - с наигранной покорностью согласилась она.   Егор с подчёркнутой аккуратностью вынул её книги из полки и отдал их ей в руки.   Она прижала их к себе и унесла.   Егор сходил на кухню, принёс Эдгара По и с гордостью поставил его рядом со своими произведениями.       Спал он  отлично, видел хорошие, добрые сны, как в детстве.   Проснувшись, Егор встал и тихо пошёл на разведку. Он бесшумно приоткрыл дверь в комнату, где спала Алла, но там никого не оказалось. Егор что-то заподозрил и, пройдя по всем остальным помещениям квартиры, убедился, что её нигде нет, и вещей её тоже  не было. Он сел на табуретку на кухне и попытался оценить обстановку. Оценив, вдруг внезапно испытал внутри себя  ненавязчивое смешение чувств радости и спокойствия,  и с удовлетворением посмотрел  на заветную полочку, где  рядом с его произведениями стояли книги классика.   И  тут ему в голову пришла провокационная мысль: " Эх, а не устроить ли мне сегодня маленький творческий отпуск?" . Егор достал из шкафчика початую бутылку водки, налил грамм сто и залпом, без закуски, выпил, а потом подошёл к окну, потянулся и вслух произнёс: - Хорошо-то как! Свобода!   Ему захотелось курить, и он решил, что уж если сегодня выходной, то можно прямо сейчас, днём, в хорошую погоду, пойти на улицу, долго гулять и много курить.     Вернувшись домой,  он выпил ещё сто грамм, прилёг на кровать, чуть посерьёзнел и вдруг неожиданно для себя догадался о причине расставания и с женой, и с Аллой.   "Ведь мне в жизни нужны только книги, они мне и жёны, и любовницы,  они никогда мне не изменят и не отпустят от себя, нет, одному лучше".   Егор  повернулся на бок. Уже засыпая, он приулыбнулся и со здоровой самоиронией признался себе: " А всё-таки я сволочь".   Со временем эйфория от всех недавних событий у Егора прошла, он успокоился и продолжил наслаждаться своим книжным одиночеством.   Они больше не виделись и не звонили друг другу. Никогда. Николай Устьянцев 461 admin Fri, 09 Jul 2010 14:04:31 +0400 http://soyuzpisateley.ru/jurnal/nomer-461/mixail-pismennyj/359-mixail-pismennyj.html http://soyuzpisateley.ru/jurnal/nomer-461/mixail-pismennyj/359-mixail-pismennyj.html Родился в 1944 году в Ногинске Московской области. Окончил Философский факультет Университета им. Я.А.Коменского в Братиславе.. Автор  книг «Библейские истории» (Москва, 1990, 1991, 2000), «История о Фаусте и черте» (прозаический пересказ произведения Гете. Москва, 1996). В издательстве «Рипол-классик» в серии «Святые лики» в 2003 году вышли три его книги: «Житие Антония Печерского», «Житие Сергия Радонежского» и «Житие Александра Невского». В его переводе (вместе с Н.Ивановой) со словацкого языка вышел роман Яна Навратила «Фонарь маленького юнги» (Москва, 1983), кинорассказ Юрая Калницкого «Сибирский Кихот и шкуродеры» (Москва, 2003), философские заметки Зденьки Кальницкой «Магия воды и женщины» (Калуга, 2004), записки дипломата Мирослава Мойжиты «Белград» (Москва, 2004). Составитель нескольких сборников стихов и прозы: «Вифлеемская звезда» (Москва, 1993), «Ради жизни на земле» (Москва, 1985), «Мы живем не для войны» (Москва, 1986). Стихи и рассказы печатались в российской, словацкой  и чешской периодике.  В 2004 году в Калуге издана книга рассказов «Завершающий человек» на русском и словацком языках; в 2008 – «Библейские  истории (в пересказе М.Письменного, с его послесловием, с иллюстрациями Гюстава Доре).  Член Союза писателей Москвы.   РЫНОК-РЫН Рассказ    Две мерзлые форелины слиплись боками и сделались как одна. Когда Шалый подвез это двухголовое чудо к палатке, очередь задергалась, точно кошкин хвост, и окружила тележку. - Облучили – вот и мутант. Страх – чем нас кормят. - Он, дьявол, светится, небось, - "гейгер" треснет. - Люцифер. А порубят и нам продадут, мол, и черта слопаем. Им – нажива, а мы загибайся потом от рака. Особенно взволновалась черненькая строгая дамочка, которую ветродуем занесло сюда от офисных дармовщин. Прикид – деловой. Бизнесвумен с картинки. Не копейки, небось, считает, а доллары. Но дешевой форельки всем хочется – притащилась в вонючий ряд. Не дотянулась еще деньгой – повариху нанять, и злится, что на рынке унизительно сливается с серой массой. Дамочка посмотрела на рыбного продавца Илюшку и подняла голову - запомнить номер палатки.  - Пусть только продаст, - сдвинулись черненькие грозные бровки. - Мы это дело так не оставим. Мы порядок-то наведем. Пощупаем, чем нас травят. Дамочка глазки нащурила, царапнула зловещими коготочками воздух и всем вниманием ткнулась в рыбу разглядеть сращение двух голов. Стала смотреть, но тут же отпрянула: ремешок сумочки соскользнул с плеча, и розовая нежная замша коснулась ослизлой твари. - Сами травим себя, дикари. Без головы надо быть, чтобы вывести такой двухголовый сорт. Дамочка отшвырнула сумочку за спину и не заметила, как хлипкий замочек мыкнулся и сумочка раззявилась, выставив свету ладненький кошелек-бумажничек – чуть меньше мужского, но больше женского. Оказавшийся рядом Виталик Походилов это дело засёк и возможность не упустил. Заинтересовавшись мутантом, он припал к дамочке и зачерпнул кошель рукавом, слегка поддав его к себе пальцем. Но вид при этом имел такой, словно рука – не его, рукав – чужой, и палец совсем не здешний. Как будто рука – отдельно, а Виталик – сам по себе. - Дела! – отпрянул от мутанта Виталик, унося в рукаве добычу. Отойдя шага два, он углядел на своем дрянном пиджачишке пятнышко над карманом, которое среди других пятен почему-то особенно раздражало, и, когда оттирал его рукавом, кошелек прямой наводкой скакнул в карман. Тем временем Шалый раздал тележкой народ у прилавка и, выфыркивая сдавленный хохоток, схватил мутанта за головы, поднял и шваркнул о поднос. Поднос колоколисто взныл, а мутант коротко, но вполне по-свински, хрюкнул и развалился на две хорошенькие форельки. - Светится? Тоже мне лампочка Ильича! - ощерился Шалый и стал подавать рыбины в дверь палатки. - Трава - трын, рынок - рын. Что выдали - то и прём. Тут не партия и не церковь. Тут всё по хрену. Пока Шалый, красуясь перед тетками, болтал свои прибаутки, Виталик удалялся от строгой дамочки. Рука его вслед за кошельком полезла в карман, умелые пальчики выбрали все до единой бумажки, которых оказалось немало, а пустой кошелек был выщелкнут вон. Виталик пустил его вдоль порчины вниз и ходом ноги швырнул в сторону. Однако, проделав юз по асфальту, кошелек ткнулся в палку бабульки, которая брела носом в землю. - Обронил, милок, - окликнула тоненьким голоском. - Кошелечек-то ускользнул. - Ох, спасибо! Дай тебе, бабушка… Последние деньги, - улыбнулся старушке Виталик. – Стараются, а никак от честности нас не отвадят. Старушка перекрестилась, а он, саданув ее в душе крепким словом, перебежал в соседний ряд, где Ахмед перекладывал мешки с сушеными фруктами – никак не начнет торговать. Вчера только появился. На бойкое место встал. Купил, видать, рыночное начальство. А теперь велят мешки с прохода убрать. Значит, мало дал. Стоял Виталик у Ахмедовых мешков и поглядывал, куда этот кошелек бросить. А и надо ли бросать? Разве скажет кто, что Виталик вор? Он - тут, а черная дамочка как раз собралась за рыбу платить - от мешков видно. Илюшка-продавец положил перед ней пакет с рыбой и денег ждет, а она сумчонку лапает и лоб морщит. - Кошелек утащили, - дамочка так громко ойкнула - все заахали. - Был, а нету. Тетки в очереди стали свою поклажу обцапывать. - Кто ж вор? Все - тут. Никто не отходил. Стоим как стояли. - Мож, обронила? Сумка-то – витрина. Вся мотня напоказ. - Обронила – пропало. Рынок. Тут деньги ходят, а не лежат. Шалый устроил пустой поднос на тележке, стал вытирать фартуком руки и, вымеряя степень сочувствия, осведомился: - Много денег-то увели? - Для меня - мало. Для тебя - много, - брезгливо отсекла сочувствие дамочка. Шалому сильно не понравился этот стих. - Не пёрла бы на меня, ворона! Я не вор, а работник. Вот рыбиной хлестану... Будь ты мужик - так бы и хлестанул. Углом фартука Шалый хлопнул себя по ноге. Осерчал. - Но-но! Уймись, - отступила дамочка. - А то к порядку-то призову. Она строго оглядела всю очередь - от ближайших до дальних. Злая - глаза свело в точки. Каждую тетку насквозь проколола взглядом, но никто не раскалывался. После этого она на Илюшку-продавца зыркнула – того аж перекосило. - Где б ты ни был, вор, ты меня слышишь. Далеко, небось, не ушел, - выговорила, как с трибуны, впершись злобой в Илюшку. - Проклинать я тебя не стану. Пусть только совесть твоя проснется. Слышишь, подлец? Совесть твоя с этой минуты не спит. Сказала эти слова дамочка, толкнула пакет с рыбой Илюшке в окошко да и подалась прочь. После такого заклятия Виталик хихикнул. "На фигню твою, дуреха, не поведемся. Сами мастера хрен нести. Нам бы пьянства избежать да с нищетой разминуться, а с совестью сладим". Виталик вытащил из кармана деньги - поглядеть на сколько разбогател. Ахмед аж отпрянул. Рублишек там было тысчонок пять. А остальные - американские братья - доллары в сотнях. - Видал? - спросил Виталик Ахмеда. - Огрёб, – кивнул головой Ахмед. - Купи мешок чернослив! - Это какой же нужно запор иметь, чтобы чернослив покупать мешками? - отшутился Виталик. - Фрукт зачем запирать? Совесть на запор – да, - возразил Ахмед. – Деньги есть – зачем совесть? Тут и Шалый подбежал со своей тележкой. - Сучара, ты деньги снял? - наскочил на Виталика. - Бросай телегу, пошли водку пить, - показал Виталик сотенного американца. - И ты, Ахмед, закрывай лавочку. Отстрелялся. - И много у тебя этих боеголовок? - спросил Шалый. - До Нового года хватит разоружаться. Шалый не обрадовался. Отвернулся от Виталика, сдвинул поднос, сел на тележку и стал сопеть, разглядывая снующий народ, палатки-прилавки, синие небеса. - Шалый, ты чего? Приболел? - Не, дорогой мой товарищ, - скривил рожу Шалый. - С жизнью прощаюсь. Ведь такие деньги - беда. Не пережить такое богатство. - Умно говоришь, ага, - поддержал Ахмед. - Чем водка - купи чернослив мешок и сушеный яблк, и курага. Компот детишки варить год будешь. И сахар купи мешок, пока деньги тут. Короче, отслюни деньги, и - твой товар. Изюм тоже. Тут у Ахмеда в кармане телефон заиграл "Аиду". - Ага, - закричал Ахмед в трубку. - Слушаю. Дорогой, как узнал, что я тут? Ага. Мобила, короче. Чо, короче? Ахмед вдруг сел в курагу. Открыв рот и выставив челюсть, словно не мог продышаться, он крикнул в трубку на своем языке и зажмурился, - вмять, вогнать назад то, что выпирало и было болью, но, как бы крепко ни зажмуривался Ахмед, из-под век выбивало слезы – потекли по морщинам к носу. Разговор быстро кончился, но горе, видать, едва началось. - Ай-ай-ай, - качал Ахмед головой, не открывая глаз. - Да говори, что? - дернул его за рукав Виталик, а Шалый подобрался, вжал голову, словно под низкое заходил. Ахмед открыл глаза, товарищей оглядел. - Отвели брата. Выкупать надо. Ехать надо сейчас. Самолет. Узнали, что я на рынок, и деньги давай - брата убьем. - Ну и лети! Какие дела? - дернул головой Шалый. - Иди к директору рынка. Он из ваших. Поможет. - Поможет, а много надо. А я товар брал. Вон, - кивнул Ахмед на мешки с курагой, орехами и изюмом. – С товаром - что? Он посмотрел на Виталика, на руку его, засунутую в карман, где деньги. - Слушай, Виталика, помоги, короче. Купи товар. - Ты чего? Долбанулся, что ль? - аж отступил на шаг, удивился Виталик. - Виталика, за так даю. Много товара тут. Будь брат! - Да пошел ты! - Виталька, не сучись! - приподнялся с тележки Шалый. - Помоги человеку, а то от водки подохнешь. Виталик даже не мукнул. Повернулся и пошел прочь. - Сука ты, гад! - прошипел вслед Шалый. - Нажрешься - спи в луже. Я тебя на тележке не повезу, ханыга поганый. Виталик вдруг остановился, повернулся на каблуках и в два скока - к Ахмеду. - Мне, что ль, дороги деньги? Да плевать. Еще сниму. На, - протянул он всю добычу Ахмеду - рубли и доллары - горстью. Ахмед деньги принял, пересчитал и спрятал в бумажник. - Дешево отдаю, - махнул он рукой на мешки с товаром. - Больше в два раза. Задаром, короче. - Не нужен мне твой товар, - заявил Виталик. – Я ж не торгаш. Ты свои дела землякам сдай. Они... - Нету время, Виталика, - отвечал Ахмед, утирая слезы. - Надо бегом. К своим забегу, а товар - хоть брось. Он - твой. Я - долг не могу. Не должен никому Ахмед. Весы тут, место... - Да все в порядке, не бойсь! - успокоил Ахмеда Шалый. - Сдам я твои весы. Беги, выручай братана! Ахмед схватил из-под прилавка вещички, запихал в сумку и обнял Виталика, а потом Шалого. - Короче, хороший вы, ребята. Спасибо. - Беги, беги, алакбар, - толканул его в плечо Шалый. - Беги. - Держись там, - сказал Виталик. - Да возвращайся. Ждать будем. - Не пустит семья, - крикнул Ахмед уже на ходу. - Не вернусь. В лес пойду или в милицию. У нас надо к автомату близко. Тут покупатели стали одолевать, товар требовать, потому что, оказывается, на всем рынке только у Ахмеда остался сушеный фрукт. Шалый отправился тележку сдавать, а Виталик встал к весам и взял пластмассовую бутылку, обрезанную под совок. Но не долго пришлось ему отпускать товар. Подошли двое: один – увесистый, а второй – мордастый. Сразу видно: увесистый - полкан, а мордастый - шавка. - Матвей, - обратился мордастый к полкану, - сухофрукт. То, что ищем. Матвей по-хозяйски оттиснул тетку, тыкавшую пальцем в изюм, положил на весы кулак и поднял сипатенький голосишко: - Торговля закрывается. Товар продан. - Ты чего, урод, наезжаешь? – удивилась тетка. – Что ль, автобус? Жирной ручищей она так шибанула полкана – ухнулся на мешок с курагой, едва не рассыпал, а тарелка с весов шлепнулась в стайку мелочи на прилавке. - Изюму и орешков мне грамм по двести! – скомандовала тетка Виталику, словно ничего не случилось. Но Виталик не успел совок ткнуть в мешок, как мордастый поддел тетку коленкой под зад, и та в сторону заплясала, расставив руки, чтоб не заковыряться. Устойчивая оказалась, как неваляшка. Тетка не взвыла и материться не стала. Захихикала, словно ее щекотнули. - Ах ты, рыло! Ты куда попал, рыло? Ты б еще башку туда ткнул, урод! - Пошла, паскуда! – рыкнул мордастый, помогая полкану своему встать с мешка, и добавил несколько мерзких обложных слов. - Напрасно обидел, дурачок, - посожалела тетка. – За "паскуду" с матюгами я тебе подгорчу. - Подгорчи, подгорчи, - одобрил сипатый полкан. – Сама и хлебанешь горького. К рыбной палатке подошли дежурные милиционеры – ошивалась на рынке парочка. Тетка фуражки увидела и бросилась к ним, сжавши губы. Полкан Матвей снова встал напротив весов, а мордастый заглядывал сбоку в пасть шефа. Такие оба насупленные - Виталику показалось: ему угрожают. - Вы чего, ребята? – защитился совком Виталик. - У тебя ведь, парень, в руках весь наличный опт, - просипел Матвей. Угрозы в голосе не ощущалось, но о ней думалось. Виталик попятился от весов, бросил совок в воробья, который пристраивался к орешкам, и тронул карман куда совал деньги. Там, правда, одни десятки лежали, но достаточно на пропой. - А в чем дело? Полкан не посчитал нужным дальше сипеть. Посмотрел на мордастого: вступай ты. Мордастый зашел за прилавок, черпнул горсть изюму и высыпал в мешок ручейком. - Так, друг. Тебе отвалить придется. Берем весь товар. Виталик оглядел округу блажными глазами, заметил Шалого, который шел от конторы, и взголосил во всю глотку. - Чего дуру гоните? Детский сад, что ль? Это ж деньги! Шалый вмиг подбежал. Скор, как солнечный зайчик. - Что за дела? Об чем толк? – и фартук с себя содрал: готов к бою. Полкан Матвей спокойно оглянулся на Шалого и перевел глаза на мордастого: мол, ответь. - Мы берем весь товар, - повторил мордастый. - Ребята, ведь мы тут - дома, - подпустил басов Шалый. - Если что – тут народ строгий. Мордастый хмыкнул, взял тарелку, осторожненько положил на весы и посмотрел далеко ли от нуля загуляла стрелка. - Ладно тебе. Не жги зря бензин. Это ведь Ахмеда товар? - Товар - мой, - сказал Виталик. – Я купил у Ахмеда. - А где Ахмед брал, не знаешь? - Мне-то что? Хоть бы и украл. Я дал деньги, а он – товар. Давай деньги и бери товар ты. Ты не мент и не блядь, чтоб за яйца брать. Мордастый поднял руку: не ершись!  - Чтоб ты понял, я - по порядку, - заговорил он миролюбиво, отбивая такт рукой по прилавку. – Мы из пекарни. Под праздник торты идут, а сухофрукты тю-тю. Склад сдулся. Сказали - есть товар у Ахмеда, но что за Ахмед и где брал товар, никто не знает. Скажи - и мы там возьмем. А нет – продай свой. Вот и все дела. Виталик руками всплеснул. - Так бы сразу сказал. Я же думал, вы наезжаете. Сипатый ковырнул перед носом мордастого воздух: - Заплати и зови машину! Чего базарить? Мордастый сунул руку в карман, вытащил бумажник, хотел баксы считать, но указательный пальчик шефа изобразил весовую стрелку. - Не считай, - прошелестел голосишко. - Товар – на глазок, и деньги – без счета. Отдай всё. Тут мы в выгоде. Да и не солидно нам мелочиться, - добавил. Видно, в силу парень вошел. Шибким стал. Деньга ему легче пыли. Виталик посмотрел на Шалого, Шалый – на Виталика. Оба поглядели на деньги. - Ну тогда чего? Тогда – да, - сказали "да" разом. Шалый – фартук на плечо, весы – в руки, а Виталик переломил пачку денег, постискивал в пальцах и сунул в карман. - Спасибо, ребята! Жалко, у нас колея другая. Мы горькое пьем - вы сладкое лижете. У стакана не свидимся. - И вам дай Бог! – кивнул мордастый, взглядывая рывком на отдутый карман Виталика. – Хлебни за наш бизнес. Только не захлебнись. Он отвернулся, чтоб не видеть, как уходят деньги, вытащил мобилу – машину звать, а Матвей поиграл фисташечкой из мешка, а потом расщипнул ее и бросил зернышко в рот. На том и расстались. - Эх, долго разоружаться придется, - загрустил Шалый. - Не плачь, - возмутился Виталик. - Денег – карман бугром, а мы всё трезвые, как собаки. - Давай на книжку положим, а то напьемся, и всё упрут. - А книжку не упрут? - Упрут, - горестно согласился Шалый. Они как раз подходили к рыбной палатке, с которой ворохня началась, а навстречу – локти шатуном – давешняя дерзкая тетка. Злая – искрой шибало, как из розетки. - Правов у них нет! – бормотала, минуя Виталика и не узнавая. – Продали наши права. Рынок, мать его, рын, - просадила шум резким словом. - Все продано. Виталик и Шалый даже остановились. Поглядели на буйные половинки нервного зада, над которыми юбка вскипала ключом, и покачали головами, ничего не сказав. Очереди у рыбной палатки не было никакой. Два милиционера и с ними штатский строго разговаривали с Илюшкой. - Где мутанты? Показывай! - Да смерзлась рыба. Не было никаких мутантов, - смеялся, вертя руками, Илюшка. – Вот Шалый. Эй, Шалый, ты подвозил. Расскажи про мутанта! Шалый поставил весы между двух сержантов на землю и улыбнулся от уха к уху, мол, сейчас все улажу. - Бабы – глупые, но понять можно. Форель в холодильнике смерзлась. Они и расквохтались. Народ-то пуганый. - Ты - не про народ, ты – про рыбу, - противненьким голоском, словно хлыстиком, ожег штатский товарищ. – Кому ты тут рыбой-то угрожал? От такого поворота Шалый слегка хлебнул воздух. Нагнулся схватить весы, но сержант наступил на тарелку ногой. Виталик же, видя такое дело, отошел на пару шагов. - Вас прошу не удаляться. Свидетелем будете, -  поманил другой сержант пальцем. - Ничего я не видел, – выставил Виталик ладони. И, словно оттолкнувшись от воздуха, отбежал еще дальше. В это время у сухофруктов поднялась буча. Бешеная тетка добежала до мешка с курагой, пнула ногой, и мешок покатился. Полкан замахнулся, пустив из горсти фисташки, но глянул на курагу и – куда сип делся! – спел чистым голосом: - Твою мать! Тетка рванулась прочь, но глянула через плечо и - в хохот. Тут и мордастый взорвался. Взметывая матюги, он стал дергать мешки, валить на асфальт. Пыль полетела от тех мешков. - Строительный мусор. Не курага, – кричал мордастый. – Сверху – фрукт, а там – крошка. Увесистый выл и прыгал, от пыли – белый. А тетка нашла глазами милицию и крикнула: - Эй, мусора! Вот права. Показала милиции хрен от локтя и пошла, счастливая, будто за этим и приходила на рынок. Полкан глянул по направлению хрена: милиционер - нога на весах -  держит Шалого за рукав, а Виталик дает деру. Полкан задергался, как заводная игрушка. - Держант, сержать! Мои деньги! Но Виталик растворился в просторах рынка. Да и не задача, видать, милиции Виталика по рынку гонять. У них всё поймано оказалось. Штатский стал Илюшку трясти: накладные предъяви и лицензии. А Шалого сержанты взяли с двух сторон под руки и повели по рынку, как даму. Полкан со своим довеском пошел было следом, но начал отставать потихоньку: если деньги вернутся через милицию, станет ли их, чтобы с ней расплатиться? - Пойдем-ка врежем по коньячку, - сказал он мордастому. – И подумаем, как жулика к жмурикам подешевле отправить. И двинули они совсем в другую от милиции сторону. Часа через два, когда все утихло, когда уже убрали мешки, подмели пыль и на Ахмедовом месте продавали крышки для кастрюль, Виталик снова появился у рыбной палатки. Илюшка не торговал. Илюшка заперся и не отзывался на стук. - Илья, отвори! – подал голос Виталик. Когда Илюшка открыл, Виталику стало страшно. Палатка мала, но разгром велик. В голос ныл распахнутый холодильник. Рыба из него вывалена на пол и залита селедочным рассолом. Всюду мокрые деньги, шматки икры. В братской луже в углу уксус слился с подсолнечным маслом. - Пей, - Илюшка сунул в руку бутылку. – Не переживу. - Это – "в штатском"? - "В штатском", - горестно кивнул Илюшка. – Ты ломанул какую-то сильную бабу. - А Шалый? - Взяли. Виталик потискал бутылку. Поглотал глазами, но пить не стал. Поставил в холодильник и закрыл дверцу, чтоб не смущала. - Надо Шалого выручать. - "В штатском" сказал: если что надумаем, можно договориться. Только надо спешить, пока бумаги не написали, а то цены прыгнут. Не потянуть. - Потянем, - сунул руку в карман Виталик. Он вынул деньги и подал Илюшке. - Сходи отнеси. - Сам иди, - отмахнулся Илюшка. – Я с тобой связываться не хочу. Больно ты на беду ловок. Да и пил я. Деньги возьмут, а меня – под душ. - Его в отделение повели? - Не в ресторан же. - Тогда я пошел. Илюшка перекрестил Виталика и деньги перекрестил. - Деньги в конверт положи. В открытую не давай. Конверт купи. - А вот у меня кошелечек имеется подходящий, - обрадовался Виталик. Он вынул кошелек черной дамочки и заложил туда пачечку. Тугая получилась вещичка. Грузненькая. - Это – дело, - одобрил Илюшка. – Иди, стучись в двенадцатый кабинет. "В штатском" сказал – в двенадцатом. Злой, гад. Врезал - я аж заковырялся. Илюшка полез в холодильник за бутылкой и повернулся спиной – мойвочка из-под хлястика косит глазик: куда же это я заплыла? Виталик выщелкнул рыбку вон и выругался. - Делают что хотят. Что хотят, то и делают. - Да ладно! Заныл. Рынок – он и рынок. Купил – продал, украл – потерял. Они делают что хотят, и мы при делах не сидим, сложа руки Напьемся, проспимся и дальше - жить. Пока Илюшка пил, ковырял икру с пола и слизывал с пальца, Виталик вытащил рублевые десятки и разбавил американцев. - Пусть обжираются, живоглоты! В отделении Виталик быстро нашел двенадцатый кабинет и постучался. - Войдите, - сказал бодрый голос. За столом сидел "в штатском". Он осмотрел Виталика с головы до ног и с ног снова до головы, после чего дружелюбно спросил: - Собрал? - Собрал. Вот. Виталик положил на стол бумажник. "В штатском" отстегнул пуговку, с ленцой, как бы нехотя, прогнал палец поперек пачки, а потом оттопырил боковой карманчик, и выпали беленькие визитки. - Да это Лоры Павловны..., - сделав губами бр-р, хыкнул "в штатском". – Ты - Лору Павловну? У Виталика озноб по спине волной. К двери попятился. Но тут же затараторил: - С земли поднял. Бабка, с палкой шла, выронила. Небось деньги - цап, а кошель – вон. Шла от рыбы. Бабок - как воробьев. Попрошайничают и яйца воруют. - Ты про бабок тут не болтай. Сами знаем. Сейчас посмотрим, кто -  бабка, кто – вор, - развеселился штатский товарищ. Он снял трубку и набрал номер. - Лора Павловна, спуститесь, пожалуйста! Для вас тут подарочек. Виталик смотрел на дверь и поеживался. - Да ты присядь, - предложил "в штатском". - Постою, ничего, - пытался не волноваться Виталик. Открылась дверь, и в кабинете появилась черненькая дамочка, которая выступала на рынке. - Вот, Лора Павловна, ваша потеря, - заявил "в штатском" и подвинул к ней кошелек. Она взяла его обеими руками, от удивления свела губы вбок и легонько визгнула, как щенок. - Ай совесть проснулась? Я ведь говорила про совесть или я не говорила про совесть? Виталик заглянул под черненькие грозные бровки в расширенные темные глазки и сделался вдруг таким честнягой-простягой, что про совесть неловко и говорить. - Никаких ваших речей я не слышал. Я этот кошелек нашел. Пустой, - объявил Виталик. – А деньги – собранные. По именам могу назвать кто давал. Лора Павловна засмеялась, но не от души, а немного скукоженно, показывая, что нисколько не верит в Виталикову честность и простоту. Она высунула край пачки, отогнула крашеным ноготком пару купюр и снова сунула в кошелек. Ей бы пересчитать, но при сослуживце стеснялась. - Деньги тут не мои. Десятки какие-то... - Лора Павловна, а не ошивался этот тип рядом с вами? - спросил "в штатском". Черненькая посмотрела на Виталика, как в помойное ведро, и фыркнула.  - Или бабушка какая... – спрашивал "в штатском". - Женщин там было много, –  покивала головой Лора Павловна. "В штатском" посмотрел на Виталика ковыряющим взглядом, но тот глаза не отвел, не дрогнул. - Может, правда, старушка? - размышлял "в штатском". - Их там, как в церкви. А это смрадище вы бы сразу учуяли. Лора Павловна пальчиками пошевелила, поцапала остренькими коготочками воздух. - Там так рыбой воняло – не учуешь. Да и тут у тебя селедочный дух. - Это я бачок с селедкой задел, брюки обрызгал, - хохотнул "в штатском", показывая пальцем в окно. – Там, в палатке, не развернуться. Лора Павловна увидела на подоконнике пакет, из которого торчал рыбий хвост, и проворчала: - Все мы тут одинаково пахнем.  Она привзвесила на руке кошелек, потетешкала его малость и приняла решение: - Того, кто меня отхлестать хотел, поучи. Да и этому немного науки не повредит. Так жестко сказала, будто и не женщина, а солдат. Но Виталика на улыбку потянуло от этих слов, и, чтобы не выдать себя, он улыбку в огорчение перекорчил. - Есть, - поднялся из-за стола "в штатском". Лора Павловна взяла кошелек в обе руки, прижала к груди и вышла из кабинета. Когда, потирая побитые палкой бока, Виталик и Шалый возвращались на рынок, Виталик о будущем заговорил: - Теперь надо пекаря опасаться. Ведь шкуру сдерет - найдет. - Не, не сдерет, - успокоил Шалый. – Я  следователю сказал про Ахмеда. Ржал, как конь. Я так понял: над пекарем работают. Обнаглел. Не делится. Вот и обжимают: то свет отключат, то воду, то склад для него пустой. Не сегодня – завтра сожрут. Ему теперь – себя спасать, а не за нами гоняться. Кстати, там по отделению Ахмед шастал. Я глазами не видел, но говор слышал. Правда, их брат: все речи – одна дуда. Могло и показаться. - Да ладно тебе! – возразил Виталик. - Ахмеда тоже, небось, надули. Ему и невдогад, поди, от чего Аллах спас. - Эх, надраться бы! Где бы денег взять? - За дурака меня держишь? – нарочито возмутился Виталик и помял полу пиджака. – Вот за подкладкой. Я им такого мутанта в кошелек засадил! Наших десяток насовал между баксами, а баксов убавил. Шалый остановился. Отступил на шаг. - Это ж кукла. А если б пересчитали? - Взятки не пересчитывают. Сильно огорчился Шалый. - Ну и вор ты, Виталик. Чего я с таким поганцем связался? Виталик обнял Шалого за плечи, притиснул к себе. - Куда же мы друг без друга? Ведь мы – одно. Смерзлись. Шалый не оттолкнул и не возразил. Он тоже положил руку на плечи товарища. - Виталик, почему мы такие? По отдельности – люди, а сбежимся – мутант. Но зато не скучно, ага? - Весело - пока в стакан смотришь, - уточнил Виталик. Шалый толканул друга в шею. - Смотри в стакан и смейся! И пошли они, сцепившись, баксы сдавать.   Михаил Письменный admin Fri, 09 Jul 2010 13:49:33 +0400